О том, как я не любил поезда

Железнодорожный вокзал Харькова. Акварель. Автор Halina_Golden94
Железнодорожный вокзал Харькова. Акварель. Автор Halina_Golden94
Железнодорожный вокзал Харькова. Акварель. Автор Halina_Golden94

По словам мамы, когда я учился в первом классе (1977–1978), то весь год донимал её и отца своим «когда же мы куда-нибудь полетим?!» А когда наконец-то начались летние каникулы, оказалось, совсем скоро — в конце июня — мы всей семьёй едем отдыхать в Севастополь. Разумеется, я стал упрашивать родителей полететь туда на самолёте. «Самолёт — это очень дорогой и срочный вид транспорта, он не для того, чтобы кататься!» — сказала мама, а отец добавил, что в Севастополь самолёты не летают, только до Симферополя. Однако никак не лежала у меня душа к поездам. Видимо, чтобы хоть как-то эту мою душу «уложить на рельсы», мама периодически принималась расписывать все прелести поездки на поезде и пробуждать во мне романтику дальних странствий. Будучи студенткой Харьковского железнодорожного института, во время каникул мама подрабатывала проводницей, побывала много где, пару раз съездила из Харькова аж до Иркутска. Я попросил показать на карте, далеко ли этот Иркутск. Отец показал, и дальность расстояния меня сразила. Однако мамина реклама железной дороги никакого эффекта не возымела. За несколько дней до поездки в Крым я решил познакомиться с железнодорожным хозяйством поближе, для чего поехал на железнодорожный вокзал Белгорода. Взобрался на пешеходный мост, решил присмотреться: может, и вправду есть в этом стальном мире что-нибудь привлекательное. Но меня постигло глубокое разочарование. Вокруг всё было какое-то грязное, ржавое, всё что-то лязгало, поскрипывало, дудело и пыхтело. Запомнились пыльно-зелёные вагоны, из которых вываливали на перекур люди, одетые в тряпье, повсюду разносился запах туалета и хлорки. Как это всё могло у кого-то вызывать восторг или интерес, я не понимал. То ли дело — аэропорт, где всегда было чисто и уютно, а авиатопливо в сравнении с вокзальными запахами — лучше тройного одеколона. И народу мало: появилась тихонько группка людей — человек тридцать, зарегистрировались и быстренько все улетели… Но больше всего меня удивляла и восхищала скорость: подумать только — час-полтора и ты уже в Москве, два — и ты уже в Ленинграде.

А тут?

Когда пришло время ехать в Севастополь, я обнаружил себя на пороге мучительного выбора: ну никак не хотелось проводить в поезде аж четырнадцать часов, ведь даже дорогу вдвое короче я переносил с большим трудом, под конец начинал беситься и трепать всем нервы. Но альтернатива была ещё хуже: если не в Крым, то — к бабушке с дедушкой в скучную деревню. Решил всё-таки отправиться с родителями к морю.

Приехав на вокзал чуть свет, мы протолкались у касс до позднего вечера в нечеловеческой духоте, и совершенно безрезультатно: билетов на проходящие поезда не было. Отец выбрался из толпы, подбежал к нам и сообщил, что есть три места на какой-то поезд, но все они в разных вагонах. Мама долго думала, потом пришла к выводу, что такой вариант для нас не подходит. «Я тебе говорил, надо было ехать в Харьков, и пытаться уезжать оттуда! — объяснял отец маме. — Из Харькова в Крым поездов больше, и там не только проходящие!» — «Ну да! Ещё не хватало по электричкам и по вокзалам мотаться с ребёнком и с чемоданами! Ты посмотри, что здесь на вокзале творится, а представляешь, что в Харькове?» — «А я вам говорил, надо лететь самолётом?!» — зло и деловито вставил я, прямо как взрослый, а сам пожалел о том, что целый месяц был шёлковым, надеясь, что это изменит родительское решение тащиться в Крым на поезде.

Мама посмотрела на меня и спросила, не хочу ли я лимонада. «На вашем дурацком вокзале даже лимонад тёплый! Хочешь тёплый — сама и пей!» — «Сейчас кто-то у меня получит по шее!» — сказал отец, и над моей головой всплыла ладонь размером с лопату. Он, немного подумав, принял решение за всех: едем на электричке в Харьков, будем пытаться уехать в Севастополь оттуда. Мама ничего не ответила, лишь досадно махнула рукой.

О том, как я не любил поезда

От поездки на электричке никакого удовольствия я тоже не получил. Ощущение такое, будто бы она не ехала, а спотыкалась и ревела, причём, как-то жутковато — трагично, надсадно.

Время близилось к полуночи, за окном совсем стемнело. Я увидел какие-то огни, привстал и высунул голову в окно, но мама тут же меня одёрнула и пришлёпнула по заднице: «Там опоры! Голову оторвёт, будешь знать!»

Я снова уселся на деревянное сиденье, вскоре задремал, после чего и вовсе крепко уснул. Разбудили меня уже в Харькове. Ночь, много огней, диктор галдит беспрестанно, казалось, будто бы одновременно прибывают и отправляются сотни поездов. На перроне было не протолкнуться, повсюду шум и гам.

Отец взглянул на меня и сказал: «Не вздумай потеряться! Или держись за мою руку руку...» — «Не буду! Я что, — маленький? Мне через месяц исполнится восемь лет!»

Мимо пронеслась тучная раскрасневшаяся женщина, которая кричала кому-то «Толя, Толя, это не та платформа! Одесский — на другой!», затем она резко остановилась, развернулась и помчалась обратно, распихивая впередиидущих: «Пропустите, пропустите… нам на Одесский…» Видимо, она меня и отвлекла, я обо что-то споткнулся и проехался ладонями по асфальту. Боль терпимая, но сильно подействовала на нервы. «Это всё ваш дурацкий вокзал!» — сказал я, поднимаясь на карачках.

На Харьковском вокзале попасть с платформы в зал ожидания можно было только через подземный переход. Тогда мне казалось, что этот путь занял целую вечность, и вечность эта была сущим адом, потому что в наш поток вливались люди, спускавшиеся с других платформ или наоборот, поднимавшиеся к поездам. Всё это напоминало суету эвакуации в первый день войны. Я был жутко раздражён и к тому же очень хотел спать.

Наконец мы вынырнули из подземелья и очутились в центральном зале. Под сводом купола висели огромные старомодные люстры, все лампочки на них горели, но всё равно вокруг было всё тусклое и унылое. Вокзал напоминал мне церковь — давящее и жутко несовременное место.

Через некоторое время стало ясно, что мы с мамой будем сидеть на вещах, потому что больше не на чем — свободных сидений нигде нет, а отец пойдёт «на передовую» — к билетным кассам. При таком освещении читать Пришвина «Лисичкин хлеб» было невозможно, а сон как назло прошёл. Я стал вертеться и егозить. «Дурацкий вокзал! Не хочу я в Севастополь! Не хочу! Сами езжайте!» — «Может, мороженого хочешь? Там вот — смотри, в шоколаде продают…» — предложила мама как-то очень спокойно, будто бы всё это мракобесие вокруг в порядке вещей. Иногда я не разбирал и половину того, что мне говорила мама: дикторша бубнила постоянно, всё никак не могла замолчать хоть на минуту, а гулкое эхо плавало из уха в ухо. Я повыступал ещё немного, а потом всё же уснул.

Разбудили меня, когда светало; в огромных окнах было уже всё сизое, виднелись силуэты вагонов. «Так, давай-давай-давай, в темпе! Четвертая платформа» — подгонял меня, совсем ещё сонного, отец. И снова этот чёртов подземный переход и толчея. Спускаясь по лестнице, я оступился и полетел вниз, точно подстреленная куропатка. Рассёк колено, на сей раз боль была сильной. «Ой, моя ты деточка!» — кинулась мама. Сонливость тут же как рукой сняло, а в душе моей надулся огромный волдырь злости, который тут же и лопнул. «Отстань! Дурацкий ваш вокзал! Дурацкий! Все дураки тут!» — оттолкнул я маму. Папа Володя, остановившись, равнодушно сказал, что это не вокзал дурацкий, а надо смотреть под ноги. На мне были шорты, поэтому было видно, что ничего страшного с коленкой не произошло, кровь сочится, но не хлещет. Щипало всё же здорово.

На платформе пахло углём. Запах такой же, как зимой в деревне, когда по вечерам в домах начинали топить печи и улицу обволакивала духмяная серо-голубая дымка. «Мы что, на паровозе поедем?» — встревоженно спросил я. Паровозы ассоциировались у меня с революционными годами: гадкие, чёрные, чадящие, казалось, увезут в прошлое, в котором придётся надевать будёновку и шагать по промозглому Петербургу, а потом стрелять в буржуев. «Успокойся! Нас повезёт электровоз. Уже подъезжает, видишь?» — сообщила мама. Этот электровоз тащил состав хуже мёртвого. Урок родной речи в школе — и тот идёт быстрее.

«Купейный вагон. Все тридцать три удовольствия, а тебе — всё опять не так…» — мама приглаживала мой чуб, будто бы в вагоне я должен появиться таким же опрятным, как на сцене детского театра.

Нашей попутчицей в купе оказалась пенсионерка в синем байковом халате с жёлтыми цветочками, добрая и разговорчивая. Я сел на нижнюю полку у окна напротив неё и проверил лампочку индивидуального освещения. «Ну вот что ты щёлкаешь? Обязательно надо щёлкать?» — ругнулся отец. «Пусть щёлкает на здоровье! Мальчик хочет проверить, всё ли тут работает, всё ли исправно…» — вступилась за меня добрая пенсионерка.

Взрослые принялись вести между собой свои скучные разговоры. Родители что-то доставали, раскладывали, перекладывали, чем-то шелестели и шуршали. А я смотрел в окно и думал, почему же всё так медленно и так однообразно на этой железной дороге… С соседнего пути отправился пассажирский поезд, и пока мимо нас проехал его последний вагон, я успел досчитать до миллиона.

Прошла ещё целая вечность прежде чем наш вагон резко дёрнулся взад-вперёд, а потом пополз. Пожилая добрая женщина так испугалась от неожиданности, что ахнула и скрестила руки на груди. Вагон кряхтел, скрипел, казалось, будто бы там, внизу, под полом, всё держится на соплях, того и гляди что-нибудь отвалится. Мама сообщила, что они с отцом сейчас займут свои верхние полки и будут спать. «А ты — как хочешь!» — и попросила меня закрыть дверь в купе. Закрывая её, я прищемил указательный палец на правой руке. Здорово прищемил, боль пронзила как электричество, прямо до пят. «Дурацкий ваш поезд! Дурацкий вагон!» — взбесился я и стал молотить кулаками по зеркальной поверхности двери. Все испугались, вдруг я ещё и зеркало разобью вдобавок ко всему, оттащили, усадили на место. Мама вздохнула, попросила показать палец и сказала, что я — бестолочь.

Потом все улеглись, а я сидел, смотрел в окно и всё ждал, пока поезд наберёт скорость. Но этого не происходило, он наоборот принялся притормаживать, а потом плёлся и плёлся незнамо сколько. Я почувствовал переутомление, как после дворовой драки, поудобнее устроился на полке и уснул.

Первые три дня в Севастополе я не мог искупаться: морская вода попадала в раны, горели стёсанные ладони, щемило колено, палец посинел как у мертвеца.

Обратно возвращались в плацкартном вагоне поезда Севастополь-Ленинград, не фирменного, а летнего. Едва отправились, подружился с мальчиком-ровесником, с которым решили исследовать состав, добрались до последнего вагона и долго смотрели на убегающие вдаль рельсы. Время не контролировали. Родители обоих всполошились, нашли нас, надавали чертей и приказали не выходить за пределы вагона.

С тех пор долгое время любая поездка на поезде вызывала у меня стойкую неприязнь. Особенно я не любил плацкарту, всё время на ум приходила юмореска, по-моему, Петросяна: «Вы не знаете, что такое “в рот вам ноги?” Пройдите ночью по плацкартному вагону!»

Поезда я полюбил, когда мне было уже лет 25. Часто приходилось ездить, правда, на небольшие расстояния, и я покупал билет в спальный вагон. Хоть убей, но никаких вагонных споров, которые, как пел Андрей Макаревич, были последним делом, не помню совершенно. Публика мне попадалась как на подбор — интереснейшие люди, заслушаешься. Многие истории помню до сих пор. Кое-какие из них использую в творчестве при сюжетостроении.

Когда я был подростком, читал много фантастики и очень хотел жить в будущем, в городах, подобных Токио. И кататься на вот таких вот поездах. Даже хорошо, что они без машинистов.

Рекомендую подписаться на канал Ютаро Икеноуэ