Будем ли мы жить вечно


- Вот это самое место? - недоверчиво оглянувшись, повторил Мадуров.
- Это самое, - мужчина, назвавшийся Семеном, заглушил двигатель. Стало слышно, как в вечернем болоте шуршат птицы, и низким басом гудит кошмарное москитное облако, - Дальше этавот, трактор не пройдет, увязнем. Да вам никуды и не надо, вон у березки костерок сварганьте.
- Это...Костя, вы всерьез ему поверили? - сидевшая в центре волокуш, женщина в квадратных темных очках, поднялась и злобно уставилась на Семена.
- Я верю не ему, - Мадуров спрыгнул с горячего трактора, тут же увяз по щиколотки в грязи, тяжело протопал назад, к громадному железному поддону, где на ящиках и досках сгрудились семеро, - Я верю записке Завальского. И координатам с телефона его студентов...
- Которые тоже не вернулись, - с непонятной радостной злобой закончил Тарасенко, - Но очевидно же, что нас дурят. Мне не жалко денег, но мое рабочее время...
- А никто тебя не дурит! - внезапно обиделся тракторист Семен, вылез на гусеницу, закурил папироску, подтянул штаны, и широко взмахнул рукой. Прямо как Ильич с броневика, подумал Мадуров. - Никто тебя не дурит. Студенты-то ваши, сказали, мол, сами сюда дойдут. Их потом видели, и в ментовке подтвердили, что видели. Так что этавот, не наговаривай.
- Ладно, ты нас извини, - вставил тощий с рюкзаком, кажется Коростылев, кажется из института механики, Мадуров точно не мог вспомнить, ведь группа собиралась спешно. Это все были приятели или коллеги профессора Завальского, и все они получили от него сигнал лишь четыре дня назад, и даже не успели толком познакомиться...- Ты нас извини, просто не верится, что он здесь.
- А где ж ему быть? - изумился тракторист Семен, - Не в Москве же.
- Но и не здесь, - уперлась женщина в квадратных очках, - Центр страны - это примерно Урал, а нам еще до него ехать и ехать!
Мадуров с тревогой поглядел на болото. Болото простиралось во все стороны. Даже след за тяжелыми волокушами потихоньку заполнялся водой. Корявые деревья торчали из рыхлых кочек, и выглядели умирающими. Комары гудели, предвкушая ночной пир. Солнце размазалось за далекими кривыми осинами. Если сломается трактор, подумал Мадуров, мы не дойдем. А ведь до дороги всего километров двадцать.
- Так а пуп земли русской - он и не в центре, ну чтоб в километрах, - засмеялся щербатым ртом Семен, - Он там, где этавот, центр масс. Слыхали про такое? Перед войной он восточнее был, ясное дело. Людей-то скока за Уралом жило? А теперь ползет стало быть, к Москве.
- Центр масс чего? Населения? А что будет, когда доползет до Москвы? - спросил Тарасенко, и тоже вылез в грязь.
- А это тебе виднее, - нехорошо оскалился Семен, - Ты ж ученый. Платить-то кто мне будет?
- Там кто-то ходит! - вытянул длинную руку Коростылев, - Вон там, за кочками, я точно видел!
- И я видела, - вскинулась дама в очках, - Человек там.
- Нет здесь людей, - Семен пересчитал деньги, сунул в карман, и заспешил в кабину, - Вы этавот, костерок жгите, а палатку на волокуше ставьте, не на земле. На земле все вымокнет. А я в кабине буду вечерять.
- Семен, а ты сам пробовал? - уже издалека повернулся Мадуров, - Или кто из вашей деревни?
- А мне-то зачем? - мужичок странно поглядел куда-то в сторону, и Мадурову на миг вдруг почудилось, что за спиной у него не заляпанный грязью, трактор, а что-то совсем другое. Что-то, похожее на большое спящее животное.
Стемнело мгновенно. То справа, то слева, орала какая-то птица. Голосили лягушки. Волнами накатывала сырость. Мадурову казалось, будто урывками доносится неясный шепот. Словно старушачьим голосом на странно знакомом, но не русском языке, пришептывая, читали молитву.
- Компас бесится, - пробормотал во мраке Коростылев, безуспешно щелкая зажигалкой, -Вы тоже слышите? Один бы я уже поседел от страха.
- Камыши шуршат, - рассмеялся кто-то у костра, - Прекратите панику.
- Завальский написал мне, что результат превосходит все ожидания, - притихший Тарасенко протянул Мадурову фляжку с коньяком, - Что следует не обращать внимания на визуальные искажения... Вам тоже кажется, что кто-то дышит?
Костер развели с дикими усилиями, угробив почти весь запас сухого спирта. Дама в темных очках вышагивала вдоль березы с рамкой. За ней, яростно отмахиваясь от комаров, поспешала ее подруга, с именем "Серафима" на стройотрядовской куртке, наговаривая в микрофон, и щелкая сразу тремя датчиками. Мадуров упустил момент, когда стало теплеть. Костер горел все слабее, но ощущение тепла не покидало. Легкими веселыми иголочками жар поднимался от ступней, к коленям и выше, и дышалось все легче, и стало вдруг опять все видно, хотя луна так и не появилась.
- Ребята, я ног не чувствую, - прошептала Серафима, - Дьявол, что с ногами?
- А мне Завальский написал, что возвращается сюда один. Чтобы его не искали, - шепнул Коростылев, - Что никакие научные теории не выдерживают... Смотрите, мои сапоги!
- Не дергайтесь, - тихо сказал Мадуров, - Будет только хуже. Пожалуйста не дергайтесь. Это именно то, что мы искали... - он приложился к фляжке, спрашивая себя. не последний ли раз в жизни пьет алкоголь. И вообще, все что происходило в данный момент, скорее всего, происходило в последний раз. Потому что жар уже добрался до груди и просочился в руки, и никакого отношения не имел к алкоголю, а резиновые сапоги уже наполовину растаяли, разъехались, размягчились, превращаясь в неопрятные лохмотья. но ногам от этого не стало мокро или зябко, напротив, ноги хотели бежать. ноги наливались невиданной силой, мышцы пульсировали и перекатывались под отвердевшей, задубевшей, морщинистой кожей...
- Нет! Нет, я не хочу!! - прокричал кто-то рядом. Или простонал. Нормального человеческого крика не получилось, поскольку уже не было у кричавшего нормального человеческого рта...
Мадурову внезапно стало смешно, и так хорошо, так вольно, так ясно, как никогда пожалуй в жизни...Он поднялся, все выше и выше, и распрямился наконец во весь рост, так сладко и вкусно потянувшись новым, необычайно удобным, могучим, хотя и почти прозрачным телом. Он затылком видел своих попутчиков, слышал голоса тех, кто еще не потерял способность говорить, смешную, никому не нужную способность...Он смотрел вдаль, не поворачивая головы, поскольку она не поворачивалась как прежде, но от этого он не видел хуже, а напротив, перестал нуждаться в очках...
Он ощущал далекую гниль города, смрад железной дороги, отчаянное бесполезное копошение пьяных субботних горожан, он слышал краткие проблески их близорукого сознания, которое они спешили усыпить очередной бутылкой яда. Он чуял их невкусную кровь, их смешные желания, их жадность к вещам, которые сгниют так же быстро, как и их хозяева, их неверие, их безверие, их дикость, их взаимный обман, и их непомерную жестокость.
Он слышал стон и плач лесов, робкие жалобы лесных и болотных жителей, от которых слезы наворачивались на его новые глаза, и скатывались засыхающей смолой по его морщинистым щекам...
- Мы будем жить вечно? - спросил его тот, кто прежде был доцентом Тарасенко, - Это ведь не глюк? У меня крылья, черт побери, у меня четыре крыла...Клянусь Велесом, первым я сожру проректора...пусть только зайдет в лес, скотина!
Мадуров улыбнулся обоими зубастыми ртами. Он видел то, что прежде казалось вонючим трактором. Оно поднималось с чавканьем, неторопливо отрываясь от мокрой земли, распрямляя мощные суставчатые ноги с когтистыми ступнями, а разделенный пополам, свет от бывшей кабины, разделился окончательно, плоские оранжевые глаза моргнули нижними веками, расправились, захлопали крылья... Тот, кто прежде был Мадуровым, засмеялся, затем рассмеялся еще громче, поражаясь своему новому, чистому, трубному голосу, перекрывшему разом все звуки на пару верст вокруг...и друзья его заухали, заржали, захохотали в ответ, предчувствуя жизнь новую, долгую и свободную, предвкушая то, о чем не смог написать им профессор Завальский, пока еще мог писать...
Затем лесовик, не глядя затоптал мерзкий костер, и широкими прыжками, легко перемахивая кочки, канавы и лужи, заспешил следом за поросшей мхом, шестисотлетней избой.
Туда, где вставало ночное солнце.

Подписавшись на мой канал, вы возможно, полюбите лес средней полосы.