Фредерик Бегбедер - "Любовь живет три года"

Часть 2. Заключительная часть

XVIII

Дошел до ручки

Привет, это снова я, живой мертвец из фешенебельного квартала.

Лучше бы мне просто пребывать в меланхолии, в этом есть изыск; так нет же, я никак не выберу между депрессией и ипохондрией. Я зомби, воющий смертным воем оттого, что еще жив. Помочь от головной боли может только Аспежик‑1000, но я не могу его принять, так крутит желудок. Добро бы я дошел до ручки, но какое там – меня несет все дальше и дальше, и нет никакой ручки, чтобы ухватиться.

Я пересекаю город из конца в конец. Прихожу посмотреть на дом, где ты живешь с Антуаном. Я‑то думал, что подцепил тебя играючи, – и вот околачиваюсь под твоей дверью, позабыв дышать. Любовь – источник проблем с дыхалкой.

В окнах вашей квартиры горит свет. Ты, возможно, ужинаешь, или смотришь телевизор, или слушаешь музыку, думая обо мне, или не думая обо мне, или, может, ты… вы… Нет, ради бога, ты ведь этого не делаешь, скажи? Я торчу на твоей улице, перед твоим домом, и у меня сердце кровью обливается, только наружу ничего не вытекает, это внутреннее кровотечение, так и подохну, свободный и ничей. Прохожие оглядываются на меня: что за тип такой каждый день приходит и пялится на фасад этого дома? Нет ли здесь какой‑нибудь диковинной архитектурной детали, которую мы не заметили? Или этот небритый лохматый парень – клошар из новых? «Смотри, дорогой, в нашем квартале попадаются бродяги в куртках от „Агнес б“, надо же!» – «Молчи, дура, ты что, не видишь, это же молодежный наркодилер!»

Май, такой поганый месяц май. С его бесконечными выходными: Праздник Труда, годовщина 8 мая 1945‑го, Вознесение, Троица. Тянутся один за другим долгие уик‑энды без Алисы. Меня ущемляют на пару государство и Католическая церковь, будто нарочно, в наказание мне за то, что я ослушался обоих. Интенсивный курс страдания.

Ничто больше не интересует меня, кроме Алисы. Она вытеснила все. Ходить в кино, есть, писать, читать, спать, танцевать джерк, работать – все эти занятия, составлявшие прежде жизнь охламона с окладом сорок тысяч в месяц, потеряли теперь всякий вкус. Алиса обесцветила мир. Я вдруг снова стал шестнадцатилетним. Я даже купил ее духи, чтобы вдыхать их аромат, думая о ней, но то не был упоительный запах ее кожи в любви, смуглой, сонной, длинноногой, восхитительной стройности, томно рассыпанных русалочьих волос. Все это во флакон не закупорить.

В XX веке любовь – это телефон, который не звонит. До вечера вслушиваешься в каждый шорох на лестнице, каждый раз глупо радуясь понапрасну, потому что ты отменила назначенное на полдень свидание, в последнюю минуту оставив сообщение в нашем тайном почтовом ящике Минителя. Еще одна история про адюльтер с плохим концом? Ну да, оригинальностью не блещет, уж извините; что же делать, если это все равно самое серьезное, что случилось со мной в жизни. Перед вами книга об избалованном недоросле, посвященная всем вертопрахам, слишком чистым душой, чтобы жить счастливо. Книга о тех, кому досталась отрицательная роль и никто их не жалеет. Книга о тех, кому не следовало бы страдать от разрыва, совершившегося по их инициативе, но они все же страдают – тем безнадежнее, что сами во всем виноваты и знают это. Потому что любовь – это не только альтернатива: страдаешь или заставляешь страдать. Вполне может быть то и другое вместе.

XXXIX

Депрессивная диета

Одиночество стало какой‑то стыдной болезнью. Почему все так его чураются? Да потому, что оно заставляет думать. В наши дни Декарт не написал бы: «Я мыслю – значит, я существую». Он бы сказал: «Я один – значит, я мыслю». Никто не хочет оставаться в одиночестве: оно высвобождает слишком много времени для размышлений. А чем больше думаешь, тем становишься умнее – а значит, и грустнее.

Я думаю, что ничего нет. Я ни во что больше не верю. Я сам себе не нужен. Жизнь у меня никчемная. Что там сегодня по ящику?

Единственная хорошая новость: от горя худеют. Никто не рекламирует эту диету, а ведь она самая эффективная из всех. Депрессия Для Похудения. Хотите сбросить вес? Разведитесь, влюбитесь в кого‑нибудь, кто вас не любит, живите один и грустите с утра до вечера. Лишние килограммы растают, как снег на солнце. Ваше тело снова станет стройным и сможет отлично вам послужить – конечно, если выживете.

Как жаль, что я влюблен, даже не могу попользоваться холостым положением. Студентом я обожал быть один. На мой взгляд, все женщины были красавицами. «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки», – любил я повторять. Это не были шуточки начинающего алкоголика, я действительно так думал. «В каждой женщине что‑то есть, порой хватает полуулыбки, рассеянного вздоха, подрагивающей ножки, выбившейся прядки волос. Даже в самой невзрачной дурнушке таится клад. И Мими Мати, может статься, такое вытворяет!» И я заливался звонким смехом, которым всегда сопровождал собственные шутки, – я умел так смеяться раньше, пока не узнал, что такое настоящее одиночество.

Теперь же, выпив разбавленных крепких напитков, я ворчу себе под нос, точно какой‑нибудь клошар. Я иду дрочить в кабинку с видео, улица Сен‑Дени, 88. Переключаю каналы: 124 порнофильма. Парень сосет тридцатисантиметровый у негра. Переключаю. Привязанная девушка получает по полной программе: воск на язык и электрические разряды в выбритую киску. Переключаю. Крашеная силиконовая блондинка жадно заглатывает сперму. Переключаю. Парень в черном капюшоне прокалывает груди голландки, а та орет: «Yes, Master!» Переключаю. Юной неопытной любительнице засовывают вибратор в задний проход и во влагалище. Переключаю. Тройное лобовое семяизвержение на двух лесбиянок с бельевыми прищепками на сосках и клиторах. Переключаю. Беременная туша. Переключаю. Двойной fist‑fucking. Переключаю. Пипи в рот связанной таиландки. Переключаю. Черт, нет больше десятифранковых монет, а я не кончил, я слишком пьян, никак не получается. Говорю сам с собой, размахивая руками. Покупаю бутылку шипучки. Хочу закорешиться с алкашами, которые ходят, шатаясь, по улице Сен‑Дени и кричат, что самые красивые на свете женщины были когда‑то у их ног. Но они не принимают меня в свою компанию и вроде как порываются набить мне морду: вот ужо узнаю, каково страдать, когда на то есть настоящие причины. Я возвращаюсь домой ползком, весь в разлившейся шипучке, вонючий с маковки до пяток, это ж сколько лет я так не надирался, жутко хочется блевать и срать одновременно, сделать то и другое сразу не выйдет, надо выбирать. Я решаю сначала дать выход диарее, сажусь на унитаз, коричневая жижа обрызгивает фаянс, ну и вонища, все, не могу, сейчас вы рвет, поворачиваюсь, чтобы выблевать раздирающую глотку кислую желчь, стою на четвереньках, обняв унитаз, с голым задом, разит дезинфицирующим средством, и тут опять меня прохватывает понос, и я выпускаю литр смердящего жидкого дерьма прямо на дверь, пуская сопли и призывая мамочку.

XXX

Переписка (II)

Третье письмо попало в цель. Спасибо Почте: ни телефон, ни факс, ни Интернет не могут сравниться со старой доброй опасностью эпистолярной связи.

«Дорогая Алиса!

Я буду ждать тебя каждый вечер в семь часов на скамейке на площади Дофина. Приходи не приходи, я все равно буду там каждый вечер начиная с сегодняшнего.

Марк».

В понедельник я ждал под дождем напрасно. Во вторник я ждал под дождем напрасно. В среду дождь прошел, и ты пришла – как прекрасно. (Ну прямо песня Ива Дютея.)

– Ты пришла?

– Похоже на то.

– Почему ты не пришла в понедельник и во вторник?

– Был дождь…

– Я тебе сейчас, кажется… подарю зонтик.

Ты улыбнулась. Химерочка, притаившаяся за завесой из волос, сулящей неизведанные радости. Светлоликая японочка с розовыми губками, которые улыбались мне, не взвешивая «за» и «против». Я взял твою руку, как драгоценную вещь. Последовало подобающее случаю неловкое молчание, которое я решил нарушить:

– Алиса, боюсь, что это серьезно…

Но ты перебила меня:

– Тс‑с…

Потом ты наклонилась и поцеловала меня в губы. Не может быть, это не сон? Нечто настолько трогательное еще может произойти со мной?

Я снова попытался заговорить:

– Алиса, ты еще можешь передумать – только быстро, потому что потом будет поздно, я полюблю тебя очень крепко, ты меня не знаешь, я в таких случаях становлюсь несносным…

Но и на этот раз твой язычок не дал мне договорить, и все на свете скрипки и самые лучшие фильмы о любви позорно пускают петуха в сравнении с симфонией, зазвучавшей у меня в голове.

И считайте меня смешным – на здоровье, клал я на вас.

XXXXI

РРазведенный любовник

Теперь я на площадь Дофина ни ногой, если не пьян настолько, чтобы ее вынести, как, например, сегодня вечером, когда сижу на нашей скамейке, из чистого мазохизма. Новый Мост освещен огнями речных трамвайчиков. Мы были почти любовниками с Нового Моста, плюс‑минус каких‑то несколько метров. Мне холодно, и я жду тебя. Полгода пролетело с нашего первого поцелуя здесь, а я все прихожу на свидание с тобой. Никогда не думал, что дойду до такого. Наверно, это наказание, что‑то я натворил, иначе за что бы мне такие испытания? Я рыдаю, просыпаясь, хлюпаю, ложась спать, а в промежутках жалею себя. Воображал себя Лакло – а оказался махровым Мюссе. Любовь – непонятная штука. Когда видишь ее у других, ничего не понимаешь, и еще меньше – когда это случается с тобой. В двадцать лет я еще был хозяином своих эмоций, но сегодня от меня больше ничего не зависит. Тяжелее всего мне видеть, насколько любовь к Алисе вытеснила ту, что я испытывал к Анне. Эти две истории – как сообщающиеся сосуды. Ужас, я ведь даже не мучился сомнениями. Не было никакого водевиля, никакой дилеммы между «законной половиной» и любовницей, просто одна заняла место другой, незаметно, без шума, словно в мой мозг вошли на цыпочках. Неужели нельзя любить одного не в ущерб другому? Наверно, эту вину я сейчас и искупаю… Да, странное дело, я сижу на площади Дофина, но почему‑то думаю о тебе, Анна, моя экс‑жена…

Может быть, Анна, может быть, со временем, позже, много позже, мы встретимся где‑нибудь, где будет светло; будут люди вокруг, деревья, солнечный луч, да мало ли что еще, птичьи трели, как в день нашей свадьбы, и среди шумной толпы мы узнаем друг друга и с грустью вспомним давно ушедшее время, когда нам было по двадцать лет, время наших первых надежд и больших разочарований, время, когда мы мечтали, когда могли обнять Небо, которое потом рухнуло нам на голову, потому что это время, Анна, это время только наше с тобой и никому никогда его у нас не отнять.

XXXII

Не знаю

Было много тайных свиданий на площади Дофина. Много засекреченных обедов «У Поля» или в «Дельфино». Бесчисленное множество украденных часов во второй половине дня в отеле «Генрих IV». Со временем портье стал нас узнавать и избавлял от понимающей улыбочки с многозначительным вопросом: «Без багажа, дамы‑господа?» – потому что наш номер был забронирован на месяц. Номер 32. В нем пахло любовью, когда мы уходили.

Между оргазмами я не мог удержаться и допытывался:

– Господи, Алиса, я люблю тебя всю, от пяток до кончиков волос. Чем же это кончится?

– Не знаю.

– Может, все‑таки уйдешь от Антуана?

– Не знаю.

– Ты хочешь, чтобы мы жили вместе?

– Не знаю.

– По‑твоему, нам лучше остаться любовниками?

– Не знаю.

– Но что же с нами будет, черт побери?

– Не знаю.

– Почему ты все время повторяешь «не знаю»?

– Не знаю.

Я был слишком рационален. «Не знаю» – два этих слова мне предстояло впредь слышать часто, и я чувствовал, что лучше мне к ним привыкнуть.

Иногда я совершенно переставал владеть собой:

– Уходи от него! УХОДИ ОТ НЕГО!

– Прекрати! ПРЕКРАТИ МЕНЯ ОБ ЭТОМ ПРОСИТЬ!

– Разведись, как я, мать твою!

– Ни за что. Мне с тобой страшно, я тебе всегда говорила. Наша любовь прекрасна, потому что невозможна, и ты это отлично знаешь. Как только я буду свободна, ты перестанешь меня любить.

– ЧУШЬ! ЧУШЬ! АРХИЧУШЬ!

Но в глубине души я и сам боялся, что она права. Глухим с тугоухими легче было бы договориться, чем нам с ней.

XXXIII

Декристаллизация невозможна

Надо бы все‑таки рассказать вам, как я умер. Помните фильм «Бунтовщик без идеала» с Джеймсом Дином? Там компания молодых идиотов нашла себе развлечение: мчаться в машинах на полной скорости прямиком к краю пропасти. Они называют это «chicken run» («гонка слабаков»). Игра состоит в том, чтобы нажать на тормоза как можно позже. Кто затормозит последним – тот и есть самый крутой в компании. Надо сказать, толщина загривка прямо пропорциональна отрезку времени, который он выдержит без тормозов. Ну, естественно, чего еще ожидать, один из кретинов финиширует под обрывом, в спрессованном «шевроле». Так вот мы с Алисой: чем дальше заходили в нашем приключении, тем больше походили на этих самых бунтовщиков без идеала и сами это понимали. Мы мчались к пропасти и даже не думали тормозить. Я еще не знал, что тот идиот, который нажмет на педаль слишком поздно, – я.

Когда живешь двойной жизнью, есть золотое правило: не влюбляйся. Можно встречаться тайком – для удовольствия, для разнообразия, для остроты ощущений. Чувствуешь себя героем, не особо напрягаясь. Но ни в коем случае никаких чувств! Нельзя валить все в одну кучу. А то кончите тем, что перепутаете удовольствие с любовью. И рискуете крепко увязнуть.

Мы с Алисой попались в эту западню по одной простой причине: заниматься любовью куда приятней, если вы влюблены. Женщинам тогда кажется, что пора ухаживания длится дольше, а мужчинам – что она проходит быстрее. Это нас и погубило. У нас были высокие запросы. Мы ломали романтическую комедию только для того, чтобы испытать оргазм посильнее. И в конце концов сами в это поверили. В любви нет ничего эффективнее методики Куэ – как жаль, что срабатывает она только в одну сторону. Уж если выкристаллизовалась – обратного хода нет. Думаешь, это игра, так оно и есть, вот только играешь‑то с огнем. Ты уже падаешь в пропасть, как герои мультиков, знаете, те самые, что смотрят на зрителя, потом на пустоту под ногами, потом опять на зрителя – и… шмяк! «That’s all, folks!»

Помню, когда мы с Анной расстались, на какую бы вечеринку я ни пришел, везде встречал людей, которые с лицемерным видом интересовались у меня, где Анна, что с Анной, почему нет Анны и как Анна поживает. Я отвечал кому как:

– Анна? Она сегодня вкалывает допоздна.

– Как? Ее нет? А я ее искал, у меня здесь назначено свидание с женой.

– Между нами говоря, она правильно сделала, что не пошла на этот дерьмовый вечер: зря я ее не послушался, она каким‑то шестым чувством сечет, где плохо продумано, ах, прости, это ты хозяин…

– Анна? А мы подали на развод! Ха‑ха! Шучу!

– Да, она вкалывает в последнее время как проклятая.

– Все в порядке: у меня увольнительная до полуночи.

– Уехала на рабочую конференцию с футбольной командой Конго.

– Анна? Какая Анна? Марронье? Надо же, какое совпадение, мы однофамильцы!

– Анна в больнице… Ужасная авария… Вопя от нестерпимой боли, она между двумя воплями умоляла меня остаться с ней, но я не мог пропустить этот чудесный вечер. Красная икра изумительна, вы не находите?

– Ничего, зато она вкалывает столько, что я скоро буду миллионером.

– Брак – институт, далекий от совершенства.

– А где Алиса? Вы знаете Алису? Алису не видели? Как вы думаете, Алиса придет?

Но зато всякий раз, когда я слышал произнесенное кем‑то слово «Алиса», это было как острый нож.

– Дорогие друзья, можно вас попросить об одолжении? Не произносите, пожалуйста, в моем присутствии это имя.

Заранее благодарен,

Я.

Рай – это другие, но хорошенького понемножку. Люди все охотнее чесали языки на наш с Анной счет. Конечно, я только посмеивался, слыша сплетни о себе: они ходили задолго до того, как стали правдой. Для меня никогда не были тайной завистливость света и верхоглядство полуночников, но трогать Анну – тут я чуть не озверел. Почему я не сидел дома по вечерам? Чтобы жизнь не летела так быстро. Просто невыносимо, чтобы все кончалось в восемь вечера. Мне нравилось красть часы жизни у тех, кто ложится с петухами. Но теперь – все, это уж слишком. Ноги моей больше нигде не будет. Я вдруг понял, как мне ненавистны все эти стервятники, кормившиеся моим горем. Ну да, я тоже был таким. Но с меня хватит: мне больше не смешно. На этот раз я постараюсь не упустить свой шанс, насколько это возможно. Пусть обойдутся без меня. Я уволился из всех журналов, где вел светскую хронику.

Прощайте, неверные друзья из «парижских сливок», я не буду без вас скучать. Продолжайте загнивать без меня, я на вас зла не держу, наоборот, мне жаль вас. Вот она, величайшая драма нашего общества: даже богатые не вызывают больше зависти. Они заплыли жиром, они уродливы и вульгарны, их жены – одна сплошная подтяжка, по ним плачет тюрьма, их дети колются, у них мужицкие вкусы, они позируют для «Гала». Богатые сегодня забыли, что деньги – средство, а не цель. Они просто не знают, что с ними делать. Если ты беден, по крайней мере, можешь уговаривать себя, мол, будь у тебя бабки, все пошло бы на лад. Но если ты богат, не скажешь же себе, что вот, будет у тебя новый дом на Юге, новая спортивная машина, шузы за двенадцать тысяч монет или еще одна манекенщица – и все пойдет на лад. Когда ты богат, оправдываться нечем. Вот почему все миллионеры сидят на прозаке: потому что никто больше не мечтает быть на их месте, даже они сами.

Писать о ночной жизни – это был порочный круг, из которого я не мог вырваться. Я надирался, чтобы рассказать, где и с кем я в последний раз надрался. С этим покончено, пора привыкать к дневному свету. Надо помозговать, какие газетные статейки может кропать безработный паразит? Представьте себе графа Дракулу средь бела дня – чем бы он занялся? В кого переквалифицируются кровососы?

Так я стал литературным критиком.

XXXIV

Теория вечного повторения

Когда я ставлю в известность о разрыве моих родителей (которые в разводе с 1972‑го), они пытаются вправить мне мозги. «Ты уверен?», «Может, еще помиритесь?», «Подумай хорошенько…» Психоанализ имел большое влияние в шестидесятые годы; наверно, поэтому – не вижу другого объяснения – мои родители убеждены, что все случилось по их вине. Они переживают куда сильнее меня, так что об Алисе я даже не упоминаю. Одной катастрофы на сегодня достаточно. Я спокойно объясняю им, что любовь живет три года. Они протестуют, каждый на свой лад, но оба не слишком убедительно. Их любовь продлилась ненамного дольше. Я только диву даюсь, понимая, что в моей истории они узнают свою. С ума сойти: оказывается, мои родители всю жизнь надеялись, думали и в конце концов поверили, что я не такой, как они.

Мы живем на Земле, чтобы переживать те же события, что наши родители, в той же последовательности, – и точно так же они до нас совершали те же ошибки, что их родители, и так далее до бесконечности. Но это не самое страшное. Хуже другое – когда сам регулярно вляпываешься в одно и то же дерьмо. А это как раз мой случай.

Каждые три года я наступаю на те же грабли. Какое‑то постоянное дежавю. Все в моей жизни повторяется. Я будто запрограммирован на повтор, как компакт‑диск, когда нажмешь клавишу «Repeat». (Мне нравится сравнивать себя с механизмами, потому что механизмы легко починить.) Это не комизм повторяющейся ситуации, а вполне реальный кошмар: представьте себе высоченные русские горки с головокружительными петлями и отвесными спусками. Вы прокатились разок, и вам достаточно. Спускаетесь на землю, охая: «О‑ля‑ля! Три раза чуть не сблевал всю сахарную вату, чтоб еще когда‑нибудь, да ни за что!» Так вот, мне, дураку, одного раза не хватило. У меня абонемент на Адскую Трассу. Аттракцион «Space Mountain» – мой дом родной.

Я наконец понял фразу Камю: «Надо представить Сизифа счастливым». Он хотел сказать, что мы всю жизнь делаем одни и те же глупости, но это, быть может, и есть счастье. Придется мне освоиться с этой мыслью. Полюбить мое несчастье, потому что оно щедро на рецидивы.

Вот вам сон. Я толкаю свой камень по бульвару Сен‑Жермен. Останавливаюсь во втором ряду. Полицейский требует: «Проезжайте!» – и грозит оштрафовать меня за парковку камня в неположенном месте. Мне приходится сдвигать его, и вдруг он выскальзывает у меня из рук и катится вниз по улице Сен‑Бенуа все быстрее и быстрее. Мне его уже не остановить: надо сказать, эта гранитная глыба весит как‑никак шесть тонн. Выкатившись на угол улицы Жакоб, он врезается в маленькую спортивную машину. Капот, дверца и красавчик за рулем – всмятку. Мне нужно подписать протокол на пару с сексапильной и заплаканной молодой вдовой. Я покусываю ее плечико. В графе «номерной знак» пишу: «С.И.З. И.Ф.» (подержанная модель). И толкаю камень дальше, вверх по улице Бонапарта, выбиваясь из сил, сантиметр за сантиметром, пока не закатываю его на автостоянку Сен‑Жермен‑де‑Пре. Завтра все начнется сызнова. А вы представляйте меня счастливым.

XXXV

Ночь нежна

С тех пор как я решил покончить с ночной жизнью, каждый вечер куда‑нибудь иду: надо же попрощаться. Шила в мешке не утаишь: все уже знают, что я один. Найти холостяка‑всесексуала моих лет в Париже в 1995 году так же трудно, как бомжа в гштаадтском «Палас‑отеле». Людям невдомек, что я умираю от горя: я всегда был худым, даже когда жил счастливо. Я шляюсь повсюду со своим отчаянием напоказ. Сегодня Алиса в очередной раз заявила мне, что не может больше лгать мужу и мы должны расстаться. Она обычно бросает меня в пятницу вечером, чтобы не мучиться совестью в выходные, а потом объявляется в понедельник после обеда. Так что я позвонил Жан‑Жоржу и спросил, не принести ли вина к ужину или что‑нибудь на десерт.

Я решил изменить Алисе с ее лучшей подругой. Жюли не пришлось долго упрашивать пойти со мной на этот ужин: я сказал ей, что мне очень плохо, а я давно заметил, что ни одна женщина не может устоять, когда ухажер ее лучшей подруги говорит, что ему очень плохо. Должно быть, это пробуждает в них чувство долга: самоотверженная сестра милосердия дремлет в каждой.

Жюли очень сексапильна, и в этом ее главная проблема. Она вечно сетует, что парни в нее не влюбляются. Действительно, прослеживается досадная тенденция: всем хочется перво‑наперво завалить ее где попало, чтобы произвести пальпацию молочных желез, зачастую переходящую ниже. С ней особо не церемонятся, но это и ее вина: никакой закон не обязывает ее носить футболочки размера лет на восемь, заканчивающиеся повыше пупка, в который продето золотое колечко.

– Знаешь, если бы ты не давала сразу, они бы влюблялись. Мужчины – как рагу, их надо хорошенько потомить.

– То есть ты советуешь мне делать с мужчинами то же, что делает с тобой Алиса?

Не такая уж она дурочка, эта Жюли.

– Э‑э… Вообще‑то нет. Будь мила с парнями, их скорее пожалеть надо, это такие хрупкие создания.

Жан‑Жорж все отлично устроил. У него умиротворенные души беседуют в добром согласии. Агрессивности нет места в его доме, хотя он всегда полон знаменитых артистов. Актеры, режиссеры, кутюрье, художники и даже артисты, пока не нашедшие себя. Я заметил: чем одареннее люди, тем они симпатичнее. Это правило без исключений. Мы с Жюли уселись на софу и принялись за канапе.

– Ты давно его знаешь, этого Жан‑Жоржа? – спросила она.

– Всю жизнь. Не суди по первому впечатлению: сегодня он может ни разу со мной не заговорить, но это мой самый лучший друг, ну в общем, один из немногих представителей моего пола, чье общество я могу выносить. Мы как пара педиков, только что не спим вместе.

– Ну что, – нежно шелестит она, выпрямляясь, так что два тугих шара плоти оказываются прямо перед моим носом, – скажешь мне, что с тобой стряслось?

– Алиса меня бросила, жена тоже, и у меня умерла бабушка. Я не знал, что можно быть таким одиноким.

Я жалуюсь, а сам под шумок продвигаюсь по софе все ближе к ней. Кадрить на вечеринках несложно: главное – сокращать расстояние. Надо уметь завоевывать позиции, сантиметр за сантиметром, так, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Если вы положили глаз на девушку, подойдите к ней (дистанция 2 метра). Если она все еще нравится вам на этом расстоянии, заговорите с ней (дистанция 1 метр). Если она улыбается вздору, который вы несете, пригласите ее потанцевать или предложите выпить (дистанция 50 сантиметров). После этого сядьте рядом (дистанция 30 сантиметров). Как только у нее заблестят глаза, аккуратно заправьте ее прядь волос за ушко (дистанция 15 сантиметров). Если она позволяет поправлять ей прическу, говорите, наклонившись еще ближе (дистанция 8 сантиметров). Если дыхание ее учащается, прижимайтесь губами к ее губам (дистанция 0 сантиметров). Вся эта стратегия, разумеется, преследует цель достичь отрицательной дистанции вследствие проникновения инородного тела внутрь данной особы (приблизительно на 12 сантиметров, если брать среднестатистическую величину по стране).

– Я сир, как камень, – продолжаю, стало быть, я, сокращая зазор, отделяющий меня от непоправимого. – Нет, я несчастнее камня, от камней ведь никто не уходит и камни не умирают.

– Угум‑м, круто… Киснешь, ясно.

Я начинаю недоумевать, что находит Алиса в этой очаровательной идиотке. Наверно, мне выдали дезу. Не может это быть ее лучшей подругой. Тем не менее я продолжаю свой номер.

– В общем‑то… Счастливых писателей не бывает… Я имею то, что заслужил.

– Да ну? Почему? Разве ты пишешь книжки? А я думала, ты устраиваешь праздники?

– Э‑э… Да, верно, но я как‑никак опубликовал там‑сям, с грехом пополам, худо‑бедно, несколько текстиков, – говорю я, глядя на свои ногти. – «Путешествие на край чего‑то там», может, слышала?

– Э‑э…

– Так это мое. Еще я написал «Невыносимую бесполезность бытия», а сейчас заканчиваю «Страдания молодого Марронье»…

– А когда твой следующий праздник? Пришлешь мне приглашение?

Есть девушки с такими коровьими глазами, что вы вдруг чувствуете себя пригородной электричкой. Но я должен сделать над собой усилие: если я с ней снюхаюсь, Алиса этого не переживет, держись, старик, надо.

– Знаешь, Жюли, в чем главное преимущество развода? Можно мыть руки, и мыло не остается на пальце…

– Да? А почему?

– Ну как же, из‑за обручального кольца.

– А‑а… понятно… С тобой обхохочешься.

– А у тебя сейчас кто‑то есть?

– Нет. То есть да, несколько. Но никого всерьез.

– Как у меня.

– Нет, ты же влюблен в Алису.

– Ну да, ну да, но здесь все не так просто. Думаю, моя проблема в том, что влюбляться я влюбляюсь, а навсегда никак не получается.

В эту самую минуту я занимаю позицию на расстоянии миллиметра от ее «красиво очерченного» ротика. Кажется, в верхней губе есть немного коллагена. Я уже у цели, но тут она отворачивает лицо и подставляет мне щеку. Облом.

Ну все. Хватит валять дурака. Я встаю, оставив ее на софе в одиночестве. Бедняжка, я понимаю, почему мужчины обращаются с ней как с одноразовой бритвой. Да и вообще, даже трахни я эту штучку на твоих глазах, Алиса, тебе было бы глубоко плевать (скорее наоборот: тебя бы это возбудило). Я люблю тебя одну, и тебе придется с этим примириться, даже если ты не собираешься ничего менять в своей жизни. В твоем городе живет человек, который любит тебя и страдает, хочешь ты этого или нет. Лучше я буду повторять тебе это, чтобы рано или поздно ты уступила. Я останусь для тебя многотерпеливым влюбленным, тихой пыткой, непоколебимым искушением. Зови меня Танталом.

Несколько часов спустя, когда я, сидя на полу в кухне, листал «Ночь нежна» в старом карманном издании, Жюли охмуряла какого‑то папашку и его сына, что кончилось классной семейной драчкой. В эти выходные я опять набрался до чертиков. Мы не выходили от Жан‑Жоржа три дня. Есть было нечего, кроме чипсов и виски «Four roses». Мы слушали только одну пластинку: «Rubber Soul» «Битлз». Кажется, в какой‑то момент Жюльен наиграл мелодию на пианино. Лично я поднимался каждые три часа только для того, чтобы налить себе выпить, ведь что ни говори, а лучший способ не жалеть о чем‑то – постараться это забыть.

XXXVI

Free‑Lance

Я привыкаю к ожиданию. Даже хорошо: успокаивает. Заполняю свою пустыню Тартари чем придется. Вот, например, перепало: требуется «сигнатура» для раскрутки женских духов «Гипноз Дэвида Копперфильда», Лас‑Вегас. Платят пятьдесят тысяч новых франков (половину, если идея не продается). Нужна короткая, задорная, хлесткая фразочка, которая вместила бы выгоды потребителя и одновременно выразила в позитивной манере «reason why». То есть внушить, что эти духи дадут возможность женщинам (цель) пленять мужчин (цель цели), причем не на одну ночь – на страсть вечную и прочную, что есть исключительно заслуга производителя. Я размышляю неделю и прихожу со следующим списком:

Не выходите замуж, лучше пользуйтесь «Гипнозом Копперфильда».

«Гипноз Копперфильда». Это не духи, а фокус.

«Гипноз Копперфильда». Духи на сегодняшний вечер, и на завтрашний вечер, и на все остальные вечера.

«Гипноз Копперфильда». Флакон с двойным дном, в котором скрыта история любви.

Пользуйтесь «Гипнозом» – действие гарантировано на всю жизнь.

«Гипноз Копперфильда» – не просто духи.

Пузырек «Гипноза» отшибает память.

«Гипноз Копперфильда». Когда все произойдет, притворитесь, будто ничего не помните.

Совещание проходит скверно. Все недовольны, и я в том числе. Выслушав их, я в тот же день уезжаю из Парижа в Вербье (Швейцария), на горнолыжный курорт Вале. Оттуда, после трех недель работы, я посылаю факсом слоган, который вы уже знаете и благодаря которому этот товар на целый год стал мировым лидером среди ароматов:

БЕЗ «ГИПНОЗА КОППЕРФИЛЬДА» ЛЮБОВЬ ЖИВЕТ ТРИ ГОДА.

XXXVII

Сентиментальный циник

Я сижу, как и каждый вечер, в уголке все того же кафе, в поисках выхода. Сколько я ни повторяю «я умер, я умер», а все равно живу. Я много раз мог умереть: под колесами машины (но вовремя отскочил), выпав из окна (но уцепился за дерево), заразившись вирусом (но надел презерватив). Как жаль. Умереть – меня бы это устроило. До сошествия в ад я боялся смерти. Сегодня она была бы освобождением. Я даже не могу понять, почему люди так убиваются, умирая. У смерти припасено для нас больше сюрпризов, чем у жизни. Я теперь жду дня моей смерти с нетерпением. Я буду счастлив покинуть этот мир и узнать наконец, что же потом. Те, кто боится смерти, нелюбопытны.

Моя проблема в том, что ты – ее решение. Сильнее всех влюбляются самые отъявленные циники и пессимисты: это им на пользу. Мой цинизм только и ждал, чтобы жизнь его опровергла. Отрицают любовь как раз те, кто больше всех в ней нуждается: в каждом Вальмоне скрыт неисправимый романтик, которого хлебом не корми, дай забренчать на мандолине.

Ну вот, готово дело, опять начинается, западня захлопнулась, адский механизм сработал. Я опять мечтаю о большом доме с садом, залитым солнцем, или о стуке дождевых капель по крыше, мечтаю собрать букет фиалок, уединиться с ней подальше от города, чтобы любить друг друга снова и снова, пока не лопнем от счастья, пока не заплачем от блаженства и будем утешать друг друга ласками, что же делать, если нам так хорошо вместе, и дыня со льда и пармская ветчина, где Парма, там и Флоренция, Милан, если останется время…

XXXVII

Переписка (III)

Третье письмо к Алисе:

«Милый страус!

Я думаю о тебе все время. Думаю о тебе утром, идя по холодку. Нарочно шагаю помедленнее, чтобы думать о тебе подольше. Думаю о тебе вечером, когда мне одиноко без тебя на вечеринках, где я напиваюсь, чтобы думать о чем‑нибудь другом, но добиваюсь обратного эффекта. Я думаю о тебе, когда тебя вижу, и когда не вижу, думаю тоже. Мне так хотелось бы найти другое занятие, но я не могу. Если ты знаешь, как можно исхитриться тебя забыть, научи меня.

Я провел худший уик‑энд в моей жизни. Никогда и ни по кому я так не скучал. Без тебя моя жизнь – зал ожидания. Что может быть хуже, чем зал ожидания в больнице, с неоновым освещением и линолеумом на полу? Человечно ли подвергать меня этому? Вдобавок я в моем зале ожидания один, здесь нет ни других страждущих, чьи кровоточащие раны успокоили бы меня, ни иллюстрированных журналов на низком столике, которые бы меня отвлекли, ни автомата, выплевывающего талончики с номерами, которые дали бы мне надежду, что ожиданию придет конец. Ужасно болит живот, и некому меня полечить. Это и есть состояние влюбленности: боль в животе, единственное лекарство от которой – ты.

Алиса. Кто бы мог подумать, что это имя займет такое место в моей жизни. Я слыхал о несчастье, но не знал, что оно зовется Алисой. Алиса, я люблю тебя. Эти слова неразделимы. Тебя зовут не Алиса, а „Алиса‑я‑люблю‑тебя“.

Твой убитый горем Марк».

Как и следовало ожидать, Алиса позвонила мне в понедельник. Она призналась, что сходит по мне с ума, и обещала, что больше мы никогда не расстанемся. Я медленно и нежно раздел ее в квартире, которую предоставил мне один друг. Сказать, что встреча была радостной, – значит ничего не сказать. Эти полдня блаженства могли бы стать метрическим эталоном в Севре по разделу «высшее сексуальное наслаждение у двух человеческих существ взаимодополняющих полов». После этого, вопреки своему обещанию, она покинула меня около девяти вечера, еле живая, и я опять остался встречать наступающие часы в одиночестве.

XXXIX

Неуклонно вниз

Лучше предупредить вас сразу: не гарантирую, что эта история завершится «хэппи эндом». Последние недели входят в число самых печальных и чудесных воспоминаний моей жизни, и у меня нет оснований думать, что такая ситуация не продлится еще долго. Не получается у меня переломить судьбу, не из того она теста, которое легко лепить.

Конец света наступил на прошлой неделе. Алиса позвонила мне и сообщила новость: она уезжает отдыхать с Антуаном, чтобы попытаться склеить разбитую чашку. На этот раз все действительно кончено. Она повесила трубку, я тоже, мы даже не попрощались. Моя любовь – Хиросима. Видите, до чего страсть может довести человека: я почти цитирую Маргерит Дюрас.

Я смотрю, как муха бьется в окно моей комнаты, и думаю, что она совсем как я: между ней и действительностью – стекло.

Двойная жизнь – роскошь для шизиков. Алиса ухитряется и рыбку съесть, и на кол не сесть: запретная страсть со мной, уютное гнездышко с мужем. Зачем иметь только одну жизнь, когда можно – несколько? Она меняет мужчин, как каналы по ящику (надеюсь хоть, что я – «Евроспорт»).

Все кончено. В.С.Е. К.О.Н.Ч.Е.Н.О. С ума сойти: я так легко написал эти десять букв, а принять их смысл не в состоянии. У меня иногда случаются приступы мегаломании: раз я ей не нужен, уговариваю я себя, так я ее больше не люблю! Она не стоит Меня! И тем хуже для этой дуры! Но гордость взыгрывает во мне ненадолго – инстинкт самосохранения недостаточно развит.

Я прошу меня извинить, писатели – люди нудные, надеюсь, я вас не слишком достал своими страданиями. Писать – значит жаловаться. Нет большой разницы между романом и рекламацией в Министерство связи. Если бы я мог иначе, то не сидел бы в четырех стенах, стуча на машинке. Но у меня нет выбора: все равно я никогда не смогу говорить ни о чем другом.

Посмотрите, в кого я превратился… Я пишу такую же книгу, как все… Любовная чехарда… Мужчина бросает женщину ради другой, которая бросает его… Да что же это со мной? Где мои декадентские вечера? Я погряз в душещипательных историях, имеющих местом действия квартал Сен‑Жермен‑де‑Пре… Какое‑то новое французское кино… Расскажем о проблемах людей, у которых нет проблем… Но я впервые ощущаю такую физическую потребность писать… Раньше, когда мне говорили об этой самой «необходимости», я делал вид, будто понимаю, но даже не представлял, что это такое… Даже в этом самобичевании я далеко не первопроходец (спасибо, Дрие, спасибо, Нурисье…). Мне не о чем больше рассказать… Рано или поздно это должно было из меня попереть… Пока ты не написал роман о своем разводе, считай, что ничего не написал… А может, не так уж и глупо считать свой случай закономерностью… Если я банален, значит, всечеловечен… Надо бежать от оригинальности, держаться вечных сюжетов… Осточертели интерпретации… Учусь искренности… Я чувствую: в недрах моего горя словно течет река, и, если бы мне удалось пробиться и дать выход ее водам, я оказал бы услугу «отдельным счастливцам», стоящим на краю аналогичной пропасти. Я бы их предупредил, объяснил бы им все, чтобы их не постиг такой же удар. Я возьму на себя эту миссию и благодаря ей сам смогу лучше во всем разобраться. Но не исключено, что река так и останется подземной…

XL

Разговор в пятизвезднике

Жан‑Жорж никогда не видел меня таким. Он отчаянно пытается оживить беседу, словно протягивает руку помощи утопающему. Мы сидим в баре роскошного отеля, уже не помню какого – мы посидели во всех. Я спрашиваю его:

– Скажи, ты веришь, что любовь живет три года?

Он смотрит на меня с жалостью.

– Три года? Ну ты и хватил! Какой ужас! Трех дней больше чем достаточно! Откуда ты взял эту чушь, стригунок?

– Кажется, это гормональное или биохимическое, что ли… Через три года все кончается, и ничего не попишешь. Печально, ты не находишь?

– Нет, пупсик. Любовь живет столько, сколько ей положено, мне это безразлично. Но если ты хочешь, чтобы она прожила подольше, думаю, тебе надо научиться как следует скучать. Надо найти человека, с которым хотелось бы подыхать от скуки. Поскольку вечной страсти не бывает, пусть хоть скучается с удовольствием.

– Да, возможно, ты прав… Как ты думаешь, у меня когда‑нибудь это пройдет, я перестану гоняться за химерами?

– Да, цыпленок. Ты подходишь к проблеме не с того конца. Чем больше жаждешь увлечься, тем сильнее разочарование, когда все кончается. Нет, надо стремиться скучать, тогда будешь приятно удивлен, если вдруг окажется, что еще не обрыдло. Страсть не может быть «институционной», нормой должна быть скука, а страсть – вишенкой в пироге. Знаешь, кто боится скуки…

– …Тот не в ладу с собой. Знаю, ты мне сто раз повторял… Пфф… Как посмотрю на друзей с женами, которые ненавидят друг друга, скучают, гуляют на сторону, лаются и не расстаются только ради сохранения семьи, – не жалею, что развелся… У меня, по крайней мере, остались прекрасные воспоминания о моем браке.

– Нет, шалунишка, я не Анну имею в виду, а Алису. Ты нафантазировал о ней с три короба, а ведь совсем ее не знаешь. Вот она, твоя болезнь: ты любишь сам не знаешь кого. Думаешь, ты бы выдержал, если бы тебе пришлось с ней жить? Вряд ли: вас ведь то и возбуждает, что вы не можете быть вместе. Лично я на твоем месте позвонил бы Анне.

– Жан‑Жорж?

– Что, пупсенок?

– Не мели ерунды. Еще по стаканчику?

– О’кей, если платишь ты.

– Жан‑Жорж, можно, я задам тебе один вопрос?

– Валяй.

– Ты когда‑нибудь страдал от любви?

– Нет, ты же знаешь. Я никогда не влюблялся. Это мое самое большое несчастье.

– Иногда я тебе завидую. Я вот никогда не влюблялся НАВСЕГДА, это хуже.

Он молчит, и я начинаю жалеть, что задал этот вопрос. Его глядящие в сторону глаза подергиваются пеленой. Голос звучит на октаву ниже:

– Прекрати путать роли, охламон. Это я тебе завидую, и ты это прекрасно знаешь. Я‑то страдаю с рождения. А ты сейчас впервые узнал боль, которую хотелось бы испытать мне. Давай сменим тему, пожалуйста.

Ну вот, мое несчастье к тому же заразно. Теперь мы оба в миноре, с чем нас и поздравляю.

– Ты думаешь, я негодяй?

– Да нет же, нет. Ты еще только учишься, ты всего лишь любитель, мой сладкий. У тебя еще все впереди. А вот…

– Что – вот?

– А вот на самом деле ты – блудливый гомик, и я тебе сейчас в эту дырку засажу!

С этими словами он, шельмец, хватает меня в охапку, мы скатываемся на пол, опрокинув стол, стаканы, кресла, и ржем вовсю, а бармен тем временем лихорадочно ищет в телефонном справочнике номер скорой психиатрической помощи больницы Святой Анны.

XLI

Домыслы

Ну вот, произошла ужасная вещь: я перестал снимать на ночь носки. Надо что‑то делать, а то, глядишь, скоро начну пить собственную мочу. Я ворочался в постели, из головы не шли слова Жан‑Жоржа. А что, если он прав? Надо позвонить Анне. В конце концов, если Алиса не хочет жить со мной, может, я зря развелся? Еще не все потеряно: многие снова влюбляются в своих бывших на другой день после развода. Взять хотя бы Аделину и Джонни. Нет, плохой пример. Ну‑у… Лиз Тейлор и Ричарда Бартона. Тоже не лучше.

Я могу вернуть Анну. Мне нужно вернуть Анну. Все еще поправимо. Мы не все испробовали. Мы испробуем все. Мы ни о чем не говорили, щадя друг друга, так и расстались, ничего друг другу не сказав. Мы снова будем вместе и еще посмеемся, вспоминая наш разрыв. Подумаешь, невидаль!

Нет, если подумать, то как раз невидаль. Раньше браки было не разрушить такими интрижками. Сегодня браки СТАЛИ интрижками. Общество, в котором мы родились, основано на эгоизме. Социологи называют это индивидуализмом, хотя есть объяснение попроще: мы живем в обществе одиночества. Нет больше семей, нет деревень, нет Бога. Наши предки избавили нас от всего лишнего, а взамен включили телевидение. Мы предоставлены самим себе и не способны заинтересоваться чем бы то ни было, кроме собственного пупа.

Все же у меня родился план. Я очень надеялся, что не придется прибегать к этой крайней мере, но отъезд Алисы с мужем требует ответного удара ядерной силы. На сей раз спрячем подальше чувство собственного достоинства. Мой план – позвонить Анне. Я берусь за телефон с улыбкой – дьявольской, хотелось бы верить, а на самом деле – всего лишь смущенной.

XLII

Трогательный маневр

– Сколько же мы не виделись? – спросил я Анну, потянув на себя столик, чтобы она смогла сесть на банкетку. Раньше в этом же ресторанчике мы любили ужинать, сидя рядышком, но раньше – это раньше, а сегодня мы сидим друг против друга.

Она с любопытством смотрит на меня, прежде чем ответить:

– Четыре месяца, одну неделю, три дня, восемь часов и (она говорит это, глядя на часы) шестнадцать минут.

– И сорок три секунды, сорок четыре, сорок пять…

Поначалу мы говорим о чем придется, обо всем, что позволяет избежать главного: о нашей работе, о наших друзьях, о наших воспоминаниях. Как будто всего, что произошло, просто не было. Но Анна не слепая, видит, что мне плохо, и ей тоже плохо оттого, что не она этому причиной. Она нервничает и за десертом начинает меня потихоньку доставать.

– Ну ладно, ты ведь не для того меня пригласил, чтобы посплетничать о старых друзьях. Что ты хочешь мне сказать?

– Ну… Дома остались твои вещи, я подумал, может, ты бы зашла их забрать. А заодно мы могли бы провести вместе уик‑энд и посмотреть, вдруг…

– Чего? У тебя что, с головкой плохо? Мы развелись, забыл? Я отлично вижу, что ты влюблен не в меня, и потом, черт, я тебе не кукла, захотел – поиграл, захотел – бросил!

– Тс‑с! Не так громко…

Я обращаюсь к соседям по столу.

– Мы разведены, я предложил ей куда‑нибудь съездить на уик‑энд, а она отказалась. Вот так, теперь вы все знаете. Можете больше не слушать? Или вам с этой мымрой, что сидит напротив, так дерьмово живется, что обязательно слушать про чужую жизнь?

Сосед вскакивает, я тоже, наши женщины нас растаскивают, в общем, какой‑никакой экшн в этой книжке есть. Потом я расплачиваюсь по счету, и мы выходим из ресторана. На улице еще темнее, чем раньше. Мы идем и смеемся. Я прошу у нее прощения. Она говорит: ничего. Похоже, ей этот разрыв дался легче, чем мне.

– Марк, слишком поздно. Ничего уже не вернуть. Я люблю другого человека, ты тоже – нам больше нечего делать вместе.

– Знаю, знаю, я смешон… Я думал, что мы могли бы еще раз попробовать… Ты точно не хочешь, чтобы я тебя проводил?

– Нет, спасибо, я возьму такси… Марк, я дам тебе один совет на будущее. В отношениях с женщинами тебе надо научиться ставить себя на их место.

А потом, когда уже пора прощаться, вдруг прошибают эмоции. Мы сдерживаем слезы, но они все равно льются, только внутри, под нашими лицами. Ее детский смех – больше я его не услышу. Тот, другой, будет слушать его вместо меня, если ей с ним весело. Анна стала чужой. Мы расстаемся, чтобы идти разными путями, каждый в свою сторону. Анна садится в такси, я тихонько захлопываю дверцу, она улыбается мне из‑за стекла, и машина трогается… В хорошем кино я побежал бы за ее такси под дождем, и мы упали бы в объятия друг другу у ближайшего светофора. Или она вдруг передумала бы и умоляла бы шофера остановиться, как Одри Хепберн – Холли Голайтли в финале «Завтрака у Тиффани». Но мы не в кино. Мы в жизни, где такси едут своей дорогой.

Мы покидаем сначала родительское гнездо, а потом, бывает, и свое первое семейное гнездо тоже, и всегда при этом ощущаем одну и ту же боль, потому что чувствуем себя навсегда осиротевшими.

XLIII

Пошлая сцена

Супруги ужинают, любовники обедают. Если увидите парочку в бистро в полдень, попробуйте щелкнуть фотоаппаратом – нарветесь на неприятности. Попробуйте сделать то же самое с другой парочкой вечером – вам улыбнутся и примут картинные позы под вашей вспышкой.

Вернувшись после супружеских каникул, Алиса позвонила мне. Хорошенько поставив себя на ее место, вообразив, что происходит в ее головке, я холодно предложил вместе пообедать.

– Я принесу проектор для слайдов.

Она не нашла меня забавным, и слава богу, потому что я не собирался ее забавлять. Едва придя, она клянется мне, что это было ужасно, уверяет, что они ни разу не занимались любовью, но я перебиваю ее:

– У меня все прекрасно. Уезжаю на уик‑энд с Анной.

Мы‑то знаем, что это неправда, все знают, кроме Алисы, которая метко поражена баллистической ракетой.

– А…

– Ну, – как‑ни‑в‑чем‑не‑бывало‑продолжаю‑беседу‑я, – как съездили?

Алиса дает мне пощечину, но почему‑то сама разражается рыданиями. Я в последнее время прямо‑таки коллекционирую застольные мелодрамы. Удачно вышло: здесь у нас нет соседей. Неудачно вышло: и Алиса убежала. Скучно теперь будет в ресторане. Я могу сколько угодно смаковать свою месть, все равно «я остался один, с сердцем, полным подаяний» (Поль Моран), и опять принимаюсь пить гектолитрами, так что вскоре уже на ногах не стою, да и не сижу. Пообедал, называется, опять ни крошки во рту. Месть – блюдо несъедобное.

Не то удивительно, что наша жизнь – пьеса, а то, что в ней так мало действующих лиц.

XLIV

Переписка (IV)

Последнее письмо к Алисе:

«Любовь моя!

Уик‑энд с Анной ничего не дал. Не будем больше об этом. Как и ты, я хотел определиться, быть уверенным в том, что сделал правильный выбор. Прости, что так обидел тебя. Еще мне хотелось, чтобы ты почувствовала, как сильно я страдал, когда ты уехала. Это глупо, я понимаю. Потому что ты никогда не узнаешь, как больно ты мне сделала.

Алиса, мы с тобой созданы друг для друга. Это просто жуть. Все с тобой прекрасно, даже я. Но мне страшно, что тебе страшно. Невыносимо, что я не единственный мужчина в твоей жизни. Я ненавижу твое прошлое, оно застит мое будущее.

Хотелось бы, чтобы от всей этой боли был хоть какой‑то прок. Почему ты мне не доверяешь? Потому что я шальной? Не принимаю упрека, ты ведь тоже шальная. Ты думаешь, мы любим друг друга исключительно потому, что это сложно? В таком случае надо расстаться. Лучше быть несчастным без тебя, чем с тобой.

Наша любовь неискоренима, в голове не укладывается, как ты этого не понимаешь. Я твое будущее. Я здесь, я существую, и ты не можешь жить дальше так, будто меня нет. Уж извини. Как говорят „Незнакомцы“: „Это твоя Судьба“.

Мы не имеем права отказываться от счастья. Большинству людей такого везения не выпадает. Они нравятся друг другу, но не влюбляются. Или влюбляются, но у них не клеится в постели. Или в постели все хорошо, но им нечего сказать друг другу потом. А у нас с тобой все есть, вот только нет ничего, потому что мы не вместе.

То, что мы делаем, – непростительно. Хватит терзать друг друга. Это преступление – не поспешить быть счастливыми, когда представляется наконец такая возможность. Мы чудовища по отношению к самим себе. Сколько можно? Ради кого? Бесчеловечно так мучить себя и других просто так, за здорово живешь. Никто нас не упрекнет за то, что мы не упустили свой шанс.

Это действительно будет мое самое последнее письмо. Я не могу больше играть в кошки‑мышки. Я сокрушен, раздавлен, я жду у твоих ног – добей меня. Есть такой предел боли, когда теряешь всякую гордость. Я пишу не для того, чтобы просить тебя прийти, – я пишу, чтобы предупредить: я всегда буду ждать. Дашь знак – и мы начнем разводить страусов. Не дашь – я все равно буду здесь, поблизости, на одной с тобой планете, ждать тебя. Я люблю тебя до безумия, ты одна мне нужна, я думаю только о тебе, я принадлежу тебе душой и телом.

Твой Марк,

который плакал, когда писал это письмо».

XLV

И вот

И вот я берусь за перо, чтобы сказать, что люблю ее, что у нее самые длинные на свете волосы и моя жизнь утонула в них, а если тебе это смешно, мне жаль тебя, ее глаза для меня, она – это я, я – это она, и когда она кричит, я тоже кричу, и все, что я в жизни сделаю, я сделаю для нее, всегда, всегда я буду отдавать ей все, и до самой смерти не будет ни одного утра, чтобы я встал с другой мыслью, кроме мысли о ней, и буду любить ее так, чтобы она любила меня, и целовать снова и снова ее руки, ее плечи, ее груди, и тогда я понял, что человек, когда он влюблен, пишет слова, которым нет конца, и некогда ставить точки, надо писать, писать, бежать впереди собственного сердца, и фраза тянется и тянется, в любви нет пунктуации, и страсть истекает слезами; когда любишь, обязательно пишешь и не можешь остановиться; когда любишь, обязательно воображаешь себя Альбером Коэном, Алиса со мной, Алиса бросила Антуана, она ушла, наконец‑то, наконец, и мы взлетели, в переносном смысле и в прямом, первым самолетом в Рим, конечно, куда же еще, отель «Англетер», пьяцца Навона, фонтан Треви и вечные желания, прогулки на «веспе»; когда мы попросили шлемы, парень из проката мотороллеров все понял и сказал: слишком жарко, любовь, любовь без остановки, три, четыре, пять раз на дню, конец уже болит, никогда вы не ловили такого кайфа, все начинается заново, вы больше не одиноки, небо розовое, без тебя я был ничем, наконец‑то я дышу, мы идем, не касаясь ногами мостовой, в нескольких сантиметрах над землей, никто этого не замечает, кроме нас, мы на воздушных подушках, мы улыбаемся римлянам просто так, без причины, нас принимают за даунов, за сектантов, мы из секты Улыбающихся в Левитации, все стало теперь так легко, шагаем левой‑правой, и это счастье любовь жизнь томато‑моцарелла залитые оливковым маслом «паста» с пармезаном, никогда не доедаем, оставляем на тарелках, слишком заняты смотрим в глаза друг другу гладим друг другу руки опять хотим, кажется, мы не спали уже десять суток, десять месяцев, десять лет, десять веков, солнце на пляже Фреджене поляроидные снимки как тот что нашла Анна в сумке в Рио, дышать и смотреть на тебя, больше ничего не надо, это навсегда, на всю жизнь и навеки, просто не верится, с ума сойти, как радость жизни нас распирает, со мной никогда такого не было, а ты чувствуешь то же, что чувствую я? Ты никогда не полюбишь меня так, как я тебя люблю, нет, это я люблю тебя сильнее, чем ты меня, нет, я, нет, я, ладно, мы оба, как это здорово стать полным идиотом, бежать к морю, ты создана для меня, какими словами выразить нечто столь прекрасное, это как будто, как будто мы вышли из непроглядно черной ночи на ослепительный свет, как балдеж под экстази, который никогда не кончится, как боль в животе, которая вдруг прошла, как первый глоток воздуха, который вдыхаешь, вынырнув из воды, как один ответ на все вопросы, дни пролетают, словно минуты, забываешь обо всем, рождаешься каждую секунду, не думаешь ни о чем плохом, мы живем минутой вечно, страстно, сексуально, изумительно, неотразимо, над нами ни что не властно, мы знаем, что сила нашей любви спасет мир, о, мы просто до ужаса счастливы, тебе надо подняться в номер, подо жди меня в холле, я сейчас, ты вошла в лифт, а я помчался вверх по лестнице, прыгая через ступеньки, и кто же встретил тебя у лифта – я, ох, мы чуть не плакали, расставаясь всего на три минуты, когда ты надкусила спелый‑преспелый персик сладкий сок потек по твоим загорелым ляжкам о черт я хочу тебя все время, снова и снова, смотри что я наделал тебе на лицо, о Марк, о Алиса, я кончаю, дооолго, здооорово, мы не видели ни одного памятника в этом городе, готово дело ее одолел смех, да что я такого сказал смешного, это нервное, я потрясающе кончила обожаю тебя, любовь моя, а какой сегодня день?

II

Три года спустя на Форментере

I

День X–7

«Каса‑Ле‑Мульт». Вот я и на Форментере, приехал дописывать этот роман. Он будет последним: я заканчиваю трилогию (в первом я влюбился; во втором – женился; в третьем – развожусь и снова влюбляюсь. Тема исчерпана). Сколько ни пытайся сказать новое слово в области формы (оригинальные словечки, англицизмы, прикольные обороты, рекламные слоганы и прочее) и содержания (найтклаббинг, секс, наркотики, рок‑н‑ролл…), очень скоро понимаешь, что все, чего тебе хочется, – написать роман о любви очень простыми словами – в общем, самая трудная задача.

Я слушаю шум прибоя. Наконец‑то я никуда не тороплюсь. Скорость мешает быть собой. Здесь смотришь на небо и видишь, как проходят дни. В моей парижской жизни неба нет. Родить завлекаловку, факсануть статейку, поговорить по телефону, все в темпе, бегом, с совещания на совещание, в обед перехватишь что‑нибудь всухомятку, в темпе, в темпе, мчишься на мотороллере, чтобы с опозданием прибыть на коктейль. Бредовая жизнь, давно пора было притормозить. Сосредоточиться. Заняться только одним делом. Оценить красоту тишины. Насладиться неспешностью. Услышать запахи и краски. Все эти вещи, от которых нас хотят отлучить.

Все никуда не годится. Все надо перестроить в этом обществе. Сегодня у кого есть деньги, те не имеют времени, а у кого есть время, не имеют денег. Бросить работу так же трудно, как устроиться безработному. Бездельник – враг общества номер один. Людей вяжут деньгами: они жертвуют свободой, чтобы платить налоги. Нечего ходить вокруг да около: задачей грядущего века будет уничтожение диктатуры предприятия.

Форментера, маленький островок… Спутник Ивисы в созвездии Балеар. Форментера – это Корсика без бомб, Ивиса без ночных клубов, Мустик без Мика Джаггера, Капри без Эрве Вилара, Страна Басков без дождя.

Белое солнце. Прогулка на «веспе». Жара и пыль. Высохшие цветы. Бирюзовое море. Запах сосен. Пение сверчков. Пугливые ящерицы. Овечки: ме‑е‑е!

– Ме‑е‑елочные вы, – осуждаю я их.

Красное солнце. Gambas a la plancha. Vamos a la playa. Звезды на небе. Джин con лимон. Я искал покоя, так это здесь, где слишком жарко, чтобы писать длинные фразы. Можно быть на каникулах не только в коме. Море полно воды. Небо в непрерывном движении. Звезды падают. Дышать воздухом – занятие на полный рабочий день, всегда бы так.

Это история про парня, который уезжает один‑одинешенек на остров, чтобы дописать книгу. Жизнь у парня сумасшедшая, и ему странно оказаться наедине с собой, на лоне природы, без телевизора, без телефона. В Париже он вечно спешит, такой весь из себя энергичный, а здесь сидит весь день на одном месте, по вечерам прогуливается, всегда один. Барнабут во Флоренции, Байрон в Венеции, панда в Венсеннском зоопарке – вот его образцы для подражания. Единственный человек, с которым он здоровается, – официантка из «Сан‑Франческо». Парень носит черную рубашку, белые джинсы и итальянские шузы. Пьет пастис и джин с лимоном. Трескает чипсы и тортильяс. Слушает только одну пластинку: «Крейцерову сонату» в исполнении Артура Рубинштейна. Вчера, говорят, кто‑то даже видел, как он аплодировал голу французов в матче Франция – Испания, что бестактно, но требует мужества, если ты в бистро единственный француз, в Испании, в порту. Если бы вы встретили этого парня, вы бы наверняка подумали: «Что, спрашивается, забыл этот придурок в Фонда‑Пепе не в сезон?» Мне это немного обидно ввиду того, что парень‑то – я. Так что полегче на поворотах, спасибо. Я – отшельник, улыбающийся теплому ветерку.

Через неделю будет ровно три года, как я живу с Алисой.

II

День X–6

Ладно, так вот, когда Алиса ушла от Антуана, и потом, когда мы поселились вместе на улице Мазарини (на улице, где умер Антуан Блонден), не стану скрывать, порой мне бывало тревожно. Счастье страшит сильнее, чем горе. Я получил то, чего хотел больше всего на свете, – это наполнило меня ликованием и одновременно повергло в сомнение. Что, если я повторю прежние ошибки? Что, если я – всего лишь циклический романтик? Теперь, когда она со мной, вправду ли я хочу этого? Не стану ли чересчур нежным? Не придется ли мне с ней скучать? Когда же я перестану себя накручивать, японский бог?

Антуан хотел убить меня, убить ее, убить себя. Наша совместная жизнь строилась на пепелище двух разводов – две человеческие жертвы потребовались, чтобы родилась новая любовь. Шумпетер называл это «созидательным разрушением», но Шумпетер был экономистом, а экономисты редко бывают сентиментальны. Мы разрушили две семьи, чтобы остаться вместе, – точно «блоб», который растет, заглатывая свои жертвы. Счастье – такая чудовищная штука, что если вы сами от него не лопнете, то уж как минимум пары‑тройки убийств оно от вас потребует.

Жан‑Жорж приехал ко мне на Форментеру. Вместе мы обозреваем окрестности, потом наносим визит рыбам в море. Он пишет пьесу для театра, а стало быть, пьет наравне со мной.

Под винными парами сложился стишок:

Фор‑мен‑те‑ра!

Я в форме! Ура!

Нам встречаются поддатые парочки престарелых хиппи – они так и остались здесь, неразлучники, с шестидесятых годов. Как им удалось продержаться так долго? У меня даже слезы наворачиваются на глаза. Я покупаю им травку. В маленьких кафе мы с Жан‑Жоржем напиваемся вдрызг, играя на бильярде. Он рассказывает мне о своих амурных делах. Он встретил женщину своей жизни и впервые счастлив.

– Любовь – единственное, ради чего стоит жить, – говорит он.

– А дети?

– Ни в коем случае! Рожать детей в таком мире? Преступление! Эгоизм! Нарциссизм!

– Ну, у меня‑то с женщинами получается кое‑что получше детей: я от них произвожу на свет книги, – назидательно сообщаю я, подняв палец.

Мы косимся на официантку. Аппетитная штучка в коротеньком болеро, матовая кожа чуть подернута пушком, большие черные глаза, горделивая осанка, неприступный вид индейской скво.

– Она похожа на Алису, – говорю я. – Если я пересплю с ней, то все равно сохраню верность.

Алиса осталась в Париже, она приедет ко мне через неделю.

Через шесть дней будет ровно три года, как я живу с ней.

III

День X–5

Официантку в платье с голой спиной зовут Матильда. Хоро‑о‑ошая девушка. Жан‑Жорж спел ей песню Гарри Белафонте: «Matilda she take me money and run Venezuela».

Я, пожалуй, мог бы в нее влюбиться, если бы не скучал так сильно по Алисе. В баре «Сес Рокес» мы пригласили ее потанцевать. Она хлопала в свои матовые ладошки и покачивала бедрами, длинные волосы колыхались. У нее были небритые подмышки. Жан‑Жорж спросил:

– Простите, мадемуазель, мы ищем, где бы переночевать. У вас не найдется местечка, por favor?

Она носила тонкую золотую цепочку на талии и такую же – на лодыжке. Жаль, но Матильда не взяла наши деньги и не сбежала в Венесуэлу. Но косяки с нами крутила, пока все мы не уснули под открытым небом. У нее были длинные ловкие пальцы. Она старательно лизала папиросную бумагу. Кажется, нас всех забрало, даже ее.

Когда мы вернулись в Касу, Матильда сграбастала мой член. Киска у нее была огромная, но мускулистая и пахла каникулами. Ее волосы воняли коноплей. Она орала так громко, что Жан‑Жоржу пришлось занять ее рот, чтобы заткнулась; потом мы поменялись местами, а в итоге дружно эякулировали на ее большие крепкие сиськи. Я кончил и тут же проснулся – весь в поту, умирая от жажды. Настоящему отшельнику не следует увлекаться экзотическими травками.

Через пять дней будет ровно три года, как я живу с Алисой.

IV

День X–4

Мужчина без женщины дичает: несколько дней одиночества – и он перестает бриться, мыться, урчит по‑звериному. Человеку понадобилось несколько миллионов лет, чтобы прийти к цивилизации, а вернуться в неандертальское состояние можно дней за шесть. Я все больше похожу на обезьяну. Чешу между ног, ковыряю в носу и ем козявки, хожу раскорякой. За столом набрасываюсь на жратву, ем руками, закидываю в себя, как в помойку, все подряд: колбасу со жвачкой, сырные чипсы с молочным шоколадом, кока‑колу с вином. После еды рыгаю, пукаю и харкаю. Вот вам портрет молодого французского писателя‑авангардиста.

Алиса явилась сюрпризом. Она закрыла мне руками глаза на рынке в Моле, хотя я ждал ее приезда только через три дня.

– Угадай, кто это?

– No se. Матильда?

– Мерзавец!

– Алиса!

Мы упали друг другу в объятия.

– Ну ты даешь, вот это сюрприз так сюрприз!

Черт, кто меня тянул за язык?

– Признайся, ты ведь не ждал меня, а? Кстати, кто такая Матильда?

– Да так… Жан‑Жорж вчера подцепил аборигенку.

Если это и не называется счастьем, то, во всяком случае, очень на него смахивает: мы лакомимся местной ветчиной на пляже, вода теплая, Алиса загорела, и глаза у нее стали совсем зелеными. После обеда мы ложимся вздремнуть. Я слизываю морскую соль с ее спины. Сна у нас ни в одном глазу. Пока мы занимаемся любовью, Алиса мне перечисляет, сколько парней в Париже умоляли ее бросить меня. А я подробно рассказываю вчерашний эротический сон. Почему у всех женщин, которых я люблю, такие холодные ноги?

Жан‑Жорж с Матильдой присоединяются к нам перед ужином. Вид у них очень влюбленный. Они успели выяснить, что оба потеряли в этом году отцов.

– Но для меня это тяжелее, потому что я женщина, – вздыхает Матильда.

– Терпеть не могу женщин, влюбленных в своих отцов, особенно в покойных, – говорит Жан‑Жорж.

– Не влюблены в своих отцов только фригидные женщины и лесбиянки, – уточняю я.

Алиса и Матильда танцуют вдвоем – ни дать ни взять, две сестрички‑кровосмесительницы. Хорошо, мы не успели ничего испортить, расстаемся с сожалением и отыгрываемся каждый у себя в комнате.

Перед тем как уснуть, я совершаю наконец революционный поступок – снимаю часы. Чтобы любовь жила вечно, достаточно забыть о времени. Это современный мир убивает любовь. Может, тут нам и поселиться? Здесь все недорого. Я буду посылать статьи в Париж по факсу, возьму аванс в нескольких издательствах, время от времени можно проворачивать рекламную кампанию через Интернет…

И будем мы подыхать со скуки.

Черт, опять эта тревога. Я чую близкую опасность. Я сам себе осточертел. Вот бы кто‑нибудь сказал мне, чего я хочу. Никуда не денешься, временами наша страсть становится нежностью. Неужели механизм опять запущен? Надо восполнять эндорфины. Я люблю ее – и все‑таки боюсь, как бы мы не заскучали. Иногда мы нарочно играем в зануд. Она говорит мне:

– Ладно, схожу‑ка я в магазин… Скоро вернусь…

Я отвечаю:

– А потом пойдем гулять…

– Собирать розмарин…

– Обедать на пляже…

– Покупать газеты…

– Ничего не делать…

– Или покончим с собой…

– На Форментере – умереть красиво можно только одним‑единственным способом – упасть с велосипеда, как певица Нико.

Если мы шутим на эту тему, говорю я себе, значит, все еще не так страшно.

Напряжение возрастает. Через четыре дня будет ровно три года, как я живу с Алисой.

V

День X–3

С Алисой мы занимаемся любовью не так часто, зато все лучше и лучше. Я до квадратного сантиметра знаю ее излюбленные местечки. Она закрывает мне глаза. Раньше она кончала через раз, теперь – не пропускает ни разу. С обеда до вечера она не мешает мне писать. Пока я работаю, жарится на солнышке на пляже. Возвращается к шести, и я готовлю ей ледяной коктейль. Проверяю, везде ли одинаково хорош ее загар. Пью сок ее грейпфрутов. Она сосет меня, потом я ей вставляю сзади. После этого она через мое плечо читает написанное и просит убрать «вставляю сзади». Я уступаю, пишу «беру ее», а когда она отворачивается, делаю одну маленькую операцию на своем «Макинтоше». Такова цена изящной словесности, История Литературы – длинная цепь предательств, надеюсь, Алиса меня простит.

Я не хочу дочитывать «Ночь нежна»; у меня какое‑то нехорошее предчувствие: по‑моему, не все ладно у Дика Дайвера с Николь. Я слушаю «Крейцерову сонату» и вспоминаю одноименный роман Толстого. Обманутый муж убивает жену. Скрипка и фортепьяно Бетховена навеяли ему этот дуэт. Я слышу, как они сходятся, заглушают друг друга, взмывают, расстаются, мирятся, ссорятся и, наконец, сливаются в финальном крещендо. Это музыка жизни вдвоем. Скрипка и фортепьяно не могут звучать поодиночке…

Если из нашей истории ничего не выйдет, я стану законченным скептиком. Никогда и никому я уже не смогу дать так много. Неужели на старости лет мне останется только ублажаться с дорогими шлюхами и видеокассетами?

Нет, у нас должно получиться.

Мы должны миновать трехлетний рубеж. Ну что я за человек, меняю мнение каждую секунду.

Может, нам лучше пожить врозь. Жизнь вдвоем так выматывает.

Для меня не существует никаких табу, и обмен партнерами меня не шокирует. В конце концов, если уж быть рогоносцем, так лучше устроить это самому. Свободный союз – это выход: адюльтер под контролем.

Нет. Я знаю: нам надо завести ребенка, и поскорее!

Я боюсь сам себя. Обратный отсчет пошел, истекают Дамокловы дни. Через три дня будет ровно три года, как я живу с Алисой.

VI

День X–2

Глупо желать незыблемой жизни. Мы хотим, чтобы время остановилось, чтобы любовь была вечной и ничто никогда не угасало, – хотим всю жизнь нежиться в золотом детстве. Мы возводим стены, чтобы оградить себя, и эти самые стены станут когда‑нибудь тюрьмой.

Теперь, когда я живу с Алисой, я не строю больше стен. Я принимаю каждое мгновение с ней как подарок. Оказывается, тосковать можно и по‑настоящему. Иногда мне бывает так хорошо, что я говорю себе: «Надо же! Я ведь буду потом об этом жалеть: надо постараться не забыть эти минуты, чтобы было что вспомнить, когда все станет плохо». Я понял одну вещь: чтобы любовь не прошла, в каждом должно быть что‑то неуловимое. Не допустить пресности – нет, это не значит подстегивать себя искусственно созданными дурацкими встрясками, просто надо уметь удивляться чуду каждого дня. Быть щедрым и не мудрить. Ты точно влюблен, когда начинаешь выдавливать зубную пасту на другую, не свою щетку.

Я узнал главное – чтобы стать счастливым, надо пережить состояние ужасной несчастливости. Если не пройти школу горя, счастье не может быть прочным. Три года живет та любовь, что не штурмовала вершины и не побывала на дне, а свалилась с неба готовенькая. Любовь живет долго, только если каждый из любящих знает ей цену, и лучше расплатиться авансом, не то предъявят счет апостериори. Мы оказались не готовы к счастью, потому что были не приучены к несчастью. Нас ведь растили в поклонении одному богу – благополучию. Надо знать, кто ты есть и кого ты любишь. Надо завершиться самому, чтобы прожить незавершенную историю.

Я надеюсь, что лживое название этой книги вас не слишком достало: конечно, любовь живет вовсе не три года; я счастлив, что ошибся. Подумаешь – книга опубликована в издательстве «Грассе», это не значит, что в ней написана непременно правда.

Я не знаю, что готовит мне прошлое (как говаривала Саган), но иду вперед, трепеща от ужаса и восторга, потому что выбора у меня нет, вперед, не так беспечно, как прежде, но вперед, несмотря – вперед, вопреки – вперед, и клянусь вам, это прекрасно.

Мы любим друг друга в прозрачной воде безлюдной бухточки. Танцуем на верандах. Обнимаемся на углу плохо освещенного переулочка, потягивая «Маркес де Касерес». И все время едим. Вот она наконец, настоящая жизнь. Когда я попросил Алису выйти за меня замуж, она дала мне ответ, полный нежности, романтики, проницательности, красоты и теплоты:

– Нет.

Послезавтра будет ровно три года, как я живу с ней.

VII

День X–1

Неотвратимо светит солнце. Может быть, мало кто заметит, но я не один час бился над этой фразой. Щебечут птицы, и только поэтому я замечаю, что уже день. В это лето «Фуджиз» исполнили «Killing me softly with his song» Роберты Флэк, и я знаю, что буду об этом вспоминать.

– Ты знаешь, Марк, что завтра у нас годовщина, три года, как мы вместе?

– Тс‑с! Замолчи! Плевать на годовщины, и знать ничего не хочу!

– А по‑моему, это здорово, не понимаю, с какой стати ты хамишь.

– Ничего я не хамлю, просто мне надо работать.

– Сказать тебе? Ты – самовлюбленный эгоист, до такой степени зациклился на себе, что просто тошно.

– Чтобы любить кого‑то, надо сначала полюбить себя.

– Ты так любишь себя, что больше тебя ни на кого не хватает, вот в чем твоя проблема!

Она укатила на моем мотороллере, оставив за собой волшебный шлейф пыли на ухабистой дороге. Я не пытался ее догнать. Через несколько часов она вернулась, и я попросил прощения, целуя ей ноги. Обещал, что мы устроим барбекю вдвоем, чтобы отпраздновать нашу годовщину. Цветы в саду были желтые и красные. Я спросил ее:

– Через сколько времени ты меня бросишь?

– Через десять килограммов.

– Эй! Я‑то тут при чем, если от счастья толстеют?

В это самое время в Париже один артист по имени Бруно Ришар записал в своем дневнике такую фразу: «Счастье – это молчание несчастья». Он может спокойно умирать.

Завтра будет ровно три года, как я живу с Алисой.

VIII

День X

Вот и настал последний день лета. Конец, конец ощущается во всем на пляжах Форментеры. Уехала, не оставив адреса, Матильда. Ветер протискивается за каменные оградки и путается под ногами. Непреклонно синеет небо. Ширятся владения тишины на Балеарских островах.

Эпикур призывает жить одним днем, полнотой простого удовольствия. Вправду ли стоит предпочесть удовольствие счастью? Чем задаваться вопросом, сколько живет любовь, наслаждаться минутой – не лучший ли способ ее продлить? Мы будем друзьями. Друзьями, которые держатся за руки, загорают, целуясь взасос, нежно овладевают друг другом, прислонясь к стене виллы и слушая Эла Грина, – но все же друзьями.

Великолепный денек выдался в честь нашей годовщины. Мы были на пляже, купались, спали, счастливые из счастливых. Бармен‑итальянец в пляжном киоске узнал меня:

– Hello, me friend Marc Marronnier!

Я ответил ему:

– Марк Марронье умер. Я убил его. Отныне здесь только я, а меня зовут Фредерик Бегбедер.

Он ничего не расслышал из‑за музыки, которая орала на всю катушку. Мы поделили на двоих дыню и порцию мороженого. Я снова надел часы. Я стал наконец самим собой, примирившись с Землей и со временем.

И наступил вечер. Мы зашли к Ансельмо выпить джинкас и послушать, как плещется море о волнорез, а потом вернулись в Касу.

В ночи светились звезды и свечи. Алиса приготовила салат из авокадо с помидорами. Я зажег ароматическую палочку. Потрескивающий радиоприемник передавал старые записи фламенко. Отбивные из ягненка жарились на мангале. На стене между голубыми плитками прятались ящерицы. Сверчки вдруг разом заткнулись. Она села рядом со мной, улыбаясь от полноты чувств. Мы выпили розового вина, по две бутылки. Три года! Обратный отсчет закончился! Вот чего я не понимал: ведь обратный отсчет – это начало. Конец обратного отсчета – и взлетает ракета. Аллилуйя! О радость! О чудо! А я‑то, дурак, боялся!

Удивительно в этой жизни то, что она продолжается.

Мы целовались, неспешно, переплетя руки, под оранжевой луной, на пороге будущего.

Я посмотрел на часы: было 23.59.

Вербье – Форментера,

1994–1997

Все материалы взяты из открытых источников и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. О материалах, которые нарушают авторские права, пожалуйста, сообщите нам: nebolshayakniga@yandex.ru

Оцените статью, а также не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые!