Сёко Тендо - "Дочь якудзы" Шокирующая исповедь дочери гангстера

Глава I Плывущие облака

Я появилась на свет зимой 1968 года в семье члена якудза и была третьим ребенком из четырех, что родились у моего отца Хироясу и моей матери Сатоми. Брат по имени Дайки был старше меня на двенадцать лет, за ним шла сестра Маки, старше меня всего на два года и, наконец, самая маленькая в семье — Нацуки, на пять лет младше меня. Мы всегда звали ее На-тян.

Родилась я в Тоёнаке, на севере Осаки, но, когда я еще была совсем маленькой, мы переехали на другой конец города, в район Сакай, где купили прекрасный дом с двухстворчатыми железными воротами. За ними открывалась мощенная камнем вьющаяся дорожка, обсаженная белыми и розовыми кустами азалии, которая вела прямо к парадной двери. По японским стандартам дом считался большим — на каждого из нас пришлось по комнате, а еще в нем была гостиная, столовая, две комнаты в японском стиле, пол которых покрывали татами, и кабинет отца, где он занимался своими делами и принимал посетителей. Помню, все наше жилище полнилось ароматом свежего дерева. Окна гостиной выходили на пруд, выполненный в виде крепостного рва, где плавали разноцветные карпы, грациозно скользившие под водой. У нас даже был бассейн, в котором мы летом резвились днями напролет. Прямо за окном моей комнаты росла высокая цветущая вишня — сакура. Она была моим другом. Каждый раз, когда меня что-нибудь расстраивало или когда случались бесчисленные неприятности, я отправлялась к той вишне и сидела в ласковой прохладной тени ее ветвей.

Помимо того, что папа стоял во главе местной банды якудза, он еще управлял тремя крупными компаниями: инженерной, строительной и по торговле недвижимостью. Помню, характер отца поражал наше детское воображение. Он был одержим машинами и постоянно скупал новые модели как японских, так и заграничных фирм, не говоря уже о «Харлеях» и мотоциклах других марок. Наш гараж, наполненный выстроившимися, словно по ниточке, начищенными до блеска автомобилями и мотоциклами, напоминал выставочный салон. Разумеется, базовые модели папу никогда не устраивали, поэтому в свободное время он постоянно возился с тюнингом. Если на красном свете светофора рядом с ним останавливался автомобиль с форсированным мотором, папа, словно завзятый гонщик, увеличивал обороты двигателя, и, как только загорался зеленый свет, машина молнией срывалась с места. Когда отец сидел за рулем, он чувствовал себя как рыба в воде. Моя многострадальная мама постоянно умоляла его не гнать так быстро, а я была в восторге: мне всегда безумно нравилось чувство скорости.

Каждые выходные мы всей семьей отправлялись либо за покупками, либо в ресторан. Всякий раз, когда мы выходили из дома, папин кошелек из крокодиловой кожи раздувался так, словно только что проглотил крупную добычу. Мама перед выходом из дома всегда усаживалась перед трехстворчатым зеркалом, чтобы совершить ритуал — привести в порядок волосы и самым тщательным образом нанести макияж. Она выходила сжимая в изящных белых пальчиках бледно-розовый зонтик. Я брала ее за другую руку и с восхищением смотрела на кольцо из опала, отражавшее солнечные лучи радугой красок. «Когда вырастешь, оно станет твоим», — говорила мама, с улыбкой глядя на меня.

Папа всегда был занят — руководство бандой и контроль над деятельностью компаний отнимали много времени, — однако первую неделю нового года всегда проводил с семьей. Нам не терпелось поскорей сесть за праздничный стол и приняться за кушанья, которые готовила дома мама: овощи, варенные в соевом соусе, пышные ломти подслащенного омлета, засахаренные черные бобы, золотистые каштаны с рисом на пару — все это было установлено на черной лакированной трехъярусной подставке. На Новый год, после окончания трапезы вся семья направлялась к ближайшему храму и возносила молитву — первую в наступившем году. Мы, дети, получали свиток с предсказанием будущего, и родители читали нам, что в нем написано. Таким был ежегодный ритуал семейства Тэндо. В первый Новый год, после того как я пошла в школу, ко мне подошел папа и вложил в ладошку талисман в форме крошечного колокольчика.

— Это тебе, Сёко.

Я почувствовала исходящее от игрушки тепло, такое сильное, что казалось, оно пронизывает каждую клеточку тела. Я повесила ее на школьный ранец и во время перемен слегка покачивала ее, слушая звон маленького колокольчика и погружаясь в светлые воспоминания о новогоднем празднике.

Мои родители были всегда добры, но, когда речь заходила о манерах, они проявляли строгость. Даже экономке запрещали нас баловать, и за едой нам никогда не дозволялось смотреть телевизор. До и после еды мы должны были молиться, а закончив трапезу, — убирать за собой. Нас воспитывали в старомодной манере, но мне это нравилось.

В нашем доме всегда кипела жизнь — приходили и уходили торговцы машинами и кимоно, ювелиры, портные и другие люди самых разных профессий.

Этот мир, в котором я жила, завораживал и очаровывал меня.

Мой дед по отцу любил меня до безумия, гораздо больше, чем остальных внуков. Однажды, когда мне было три года, он качал меня на коленке, напевая «Сёко, Сёко», — да так и уснул. Потом выяснилось, что у него случился инфаркт. Через четыре года, вскоре после того, как я пошла в начальную школу, умерла и бабушка. После похорон, когда мы сели за стол, к отцу подошел один из моих дядьев.

— Ты, подонок из якудза! Имей в виду, ты не получишь ни гроша из семейных денег Тендо, — прошипел он.

— Похороны еще не закончились, а ты, сукин сын, уже завел речь о деньгах? Да иди ты на хер, а меня оставь в покое, — прорычал отец и быстрым шагом вышел из комнаты.

Остальные родственники сидели, уставив глаза в пол. Дед скончался буквально на днях, а эти люди уже были готовы устроить из-за его денег свару. Мне стало тошно. Помнится, я еще тогда подумала, что папа, может, и член якудза, но в этот раз, несомненно, прав.

Через несколько дней отец попал в передрягу, и его посадили в тюрьму. После переезда мы так и не завели себе друзей среди новых соседей, однако вдруг оказалось, что буквально вся округа судачит о нас, причем никто и слова хорошего не сказал. Это был первый, но не последний случай, когда я столкнулась с озлоблением, осуждением и клеветой.

Однажды, когда я сидела на улице перед домом и пыталась нарисовать его акварелью, ко мне подошла одна из женщин, живших на нашей улице. Она наклонилась и прошептала мне на ухо: «Сёко-тян, а ты знаешь, что твой старший брат на самом деле тебе не брат? Твоя мама родила его до того, как встретилась с твоим папой».

К брату мое отношение не изменилось, но я не могла понять, с какой стати нужно говорить подобные вещи ребенку. Окрестная детвора не отставала от своих родителей. Меня дразнили «дочерью якудза» и все шесть лет начальной школы постоянно задирали и травили. Я стала изгоем.

Во втором классе со мной произошел один случай, который я запомнила на всю жизнь. Наступило время уборки, и так получилось, что мыть учительскую выпал черед моей группе. Я стояла на четвереньках и вытирала пол между двумя столами так, что меня не было видно. Услышав знакомый голос учительницы, которая всегда была со мной добра, я навострила уши.

— Сёко Тендо? Да, она умеет рисовать, читать и писать элементарные вещи, но на этом ее таланты заканчиваются. Такую идиотку трудно чему-то научить.

В ее голосе звучало отвращение. Она вынула из стопки на столе листок бумаги, и остальные учителя столпились вокруг, чтобы на него посмотреть, после чего засмеялись:

— Да уж… и впрямь! Вы не шутите. Они изучали мою контрольную работу, которую мы недавно писали. Может, я и не показала лучший результат, но зато очень старалась. Потом учителя заметили меня, остолбенели, всполошились, залепетали: «Уборка закончена? Ты славно потрудилась!» И с приклеенными к лицам фальшивыми улыбками выпроводили меня из учительской.

Так я узнала, что люди могут быть двуличными, и запомнила этот урок на всю жизнь.

В те годы детям в возрасте от четырех до четырнадцати лет не разрешалось посещать тюрьмы, поэтому нам с Маки так и не довелось встретиться и поговорить с папой. Мама взяла на себя управление делами компаний, а также обязанности по присмотру за младшими членами банды. Ей приходилось повсюду таскать с собой малышку На-тян, но она не роптала, молча дожидаясь того дня, когда освободят папу. Я ни разу не слышала, чтобы она жаловалась. Не желая огорчать и тревожить ее еще сильнее, я никогда не упоминала о том, что происходит в школе.

Поскольку я никому не рассказывала об издевательствах, меня стали обижать чуть не каждый в день: засовывали в печку тренировочный костюм и кеды, в дни дежурства по школе всегда ставили на самую тяжелую работу — скрести полы, но большую часть времени просто не обращали внимания, словно меня и вовсе не существовало. Странно, но ученики, которые относились ко мне наиболее враждебно и от которых доставалось крепче всего, были в основном из отличников, их родители занимали престижные должности в крупных фирмах. Дети издевались надо мной так искусно и изобретательно, что учителя это замечали, только когда я начинала жаловаться. Я знала: рассказывать об этом кому-нибудь бессмысленно — будет только хуже. Мои мучители просто постараются, чтобы в следующий раз их не поймали. Но что бы они ни придумывали, я никогда не плакала, а школу пропускала, только когда сильно болела.

Моими единственными друзьями были блокнот и карандаш. На переменах и в обеденные перерывы я рисовала, не обращая внимания на колкости одноклассников.

— Твой папка — якудза! Ой, спасите, боюсь-боюсь!

— Видать, твой папа не придет на родительский день, ведь он сидит в тюрьме.

— Да, он якудза! А что в этом плохого? — Я не могла сдержаться лишь в одном-единственном случае: когда оскорбляли моих родителей. Даже если я и была дочерью члена якудза, а значит, меня можно смешивать с грязью, я решила, что не стану притворяться и строить из себя того, кем никогда не являлась, лишь ради того, чтобы завести друзей.

Когда я возвращалась из ненавистной школы домой, у парадного входа меня всегда поджидали собака с кошкой. Я садилась, гладила их, чувствуя, как пальцы скользят по мягкой шерсти, и мне становилось спокойней. Люди лживы и жестоки, но звери не такие. Карпы, которых я кормила каждый день, заслышав звук моих шагов, плыли за мной вдоль берега пруда. Я им была нужна, и для меня они являлись не просто животными, а членами семьи. Выглядывая по весне из окна своей спальни, я видела лепестки цветущей сакуры, танцевавшие на весеннем ветру, словно снежинки, и мое сердце радостно билось, будто бы пускаясь в пляс вместе с ними. Осторожно прижавшись ухом к стволу дерева, я замирала, уверенная, что слышу едва заметное биение пульса, и мне казалось, дерево со мной разговаривает. Когда наступало лето и сакура сбрасывала цветы, я ложилась под ней, смотрела на небо и рисовала в воображении мир, скрывавшийся за плывущими облаками. В детстве дом был единственным местом, где я чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Мама всегда относилась ко мне по-особенному. Я была довольно болезненным ребенком, поэтому она постоянно обо мне заботилась и всегда находилась рядом. В результате меня никогда не оставлял страх того, что однажды она исчезнет из моей жизни. Как-то раз, когда я болела и лежала в кровати, открыв глаза, я обнаружила, что мамы рядом нет. Стала ее звать, но никто не ответил. Босиком я кинулась на улицу искать ее и тут увидела, как мама возвращается из магазина.

— Что ты делаешь? Ты должна лежать в постели, — встревоженно и удивленно произнесла она.

Я не могла объяснить, отчего так перепугалась. Когда я болела, мама приносила мне еду прямо в постель — рисовую кашу с соленой сливой ярко-красного цвета и сверкающими желтыми полумесяцами персиков. Я до сих пор помню чуть сладковатый привкус, перемежавшийся со сливовой солью. Тогда я не могла еще знать, сколь мимолетными окажутся эти мгновения, проведенные с мамой.

Однажды, когда я вернулась из школы домой с высокой температурой, ко мне в комнату проскользнул Мидзугути — один из младших членов банды якудза, которую возглавлял мой отец, — и подошел ко мне, лежащей на футоне [1]:

— Что, солнышко, приболела?

В его глазах я заметила странный блеск, а в поведении почувствовала что-то необычное.

— Да, — ответила я, изо всех сил стараясь не смотреть на него.

— Сёко-тян, ты уже такая большая девочка! День ото дня ты становишься все краше и краше.

Мидзугути попытался меня поцеловать. Я стала отбиваться, а он сунул руку под пижаму и схватил меня за грудь. Из-под края манжеты его рубашки показалась татуировка. Каким-то образом мне удалось вырваться из его объятий, но от ужаса меня всю трясло и чуть не стошнило. Через несколько дней Мидзугути арестовали за наркотики.

С того самого дня я перестала доверять взрослым.

Вскоре после того как я пошла в четвертый класс, отца выпустили из тюрьмы. Теперь каждый вечер он кутил в дорогих барах, возвращался домой посреди ночи в обнимку с девицами, разводившими в клубах клиентов на выпивку, и начинал кричать: «Сатоми! Сёко! У меня для вас гостинцы! А ну-ка идите сюда и помогите мне с ними расправиться!» Я не хотела сердить отца, когда он был пьян, поэтому тут же вскакивала с кровати, даже если мне очень хотелось спать или я была сыта до отвала.

— Выглядит очень вкусно, папочка!

И, растянув губы в улыбке, до последней крошки доедала принесенные им пирожные и печенья. Примерно в это время я стала сильно прибавлять в весе, и в школе надо мной стали глумиться пуще прежнего, называли «свиньей» или «жирной».

Каждый вечер папа приходил домой пьяный, и это ужасно меня раздражало. То есть, скорее, у меня вызывали омерзение девки, которых он с собой приводил, исходивший от них тяжелый запах духов и приторные до тошноты голоса:

— Ну вот наконец мы и дома, доставили Хироясу-сана живым и невредимым!

Они увивались за ним прямо у нас с мамой на глазах. Даже тогда у меня хватало мозгов, чтобы понять — им наплевать на отца, их интересуют только его деньги.

Я страшно переживала за маму, когда она кланялась этим шлюхам и вежливо благодарила их за помощь.

Когда папа был в дурном расположении духа, он орал во всю силу своих легких и срывался на всем, что попадалось ему под руку.

Папа был коренастым, мускулистым и, будучи в гневе, совершенно не мог держать себя в руках. Он бил стекла в окнах или садился в одну из новеньких машин и выжимал до предела педаль газа, покуда не сжигал мотор. Я уж не припомню, сколько раз нам приходилось покупать новый телевизор или телефон.

На-тян, самая младшенькая из нас, ложилась на мой футон и в ужасе прижималась ко мне:

— Сёко, мне страшно. Мне так страшно!

— Спи, На-тян. Пока я здесь, ничего страшного не случится.

Я строила из себя стойкую, мужественную старшую сестру, но на самом деле у меня самой душа уходила в пятки. Потом, когда наконец наступала тишина, я вставала и помогала маме навести порядок. Как обычно, она плакала:

— Не беспокойся обо мне, — говорила она. — Тебе завтра в школу. Ложись-ка спать.

Но мне не хотелось оставлять ее одну, поэтому я притворялась, что не слышу, и продолжала поднимать с пола осколки.

— Когда я вырасту, я разбогатею и куплю нам новый дом, — говорила я, пытаясь приободрить маму.

На следующий день папа, увидев состояние, в котором находился дом, не уставал поражаться:

— Что, черт возьми, здесь произошло? — спрашивал он.

Он совершенно ничего не помнил о вспышках ярости, охватывавших его, и поэтому, хоть я его и боялась, но не могла заставить себя его возненавидеть.

Однажды в жизни нашей семьи наступил период, когда папа был настолько занят делами якудза, что практически перестал бывать дома. Люди, работавшие у него в конторе, располагавшейся прямо у нас в доме, только на втором этаже, тоже часто отсутствовали, поэтому нередко я оставалась дома одна. Телефон непрерывно звонил, и когда я снимала трубку, в ней раздавался голос, который говорил нечто вроде: «Завтра после трех часов банк этот чек уже не примет. Пожалуйста, передай это родителям как можно скорее. Не забудь. Договорились?»

Звонивший вешал трубку, однако его слова оставляли неприятный осадок. Даже не понимая смысла фразы, я догадывалась: что-то происходит. Папа стал засиживаться над проектами за полночь, скрупулезно проверяя размеры и переделывая чертежи.

Иногда он просто часами не отрывался от рабочего стола, опустив голову на руки.

Я знала, папа работает изо всех сил, чтобы прокормить нас, но всякий раз, когда вечером шла спать, думала только о том, как он придет домой пьяный и снова все переломает. Я лежала у себя в комнате, выключив свет, и разглядывала узор на деревянном потолке, покуда мне не начинало казаться, что из него проступает жуткое, омерзительное лицо, заставлявшее меня коченеть от страха. Когда приходила мама, я поворачивалась и смотрела на ее лицо — она спала на футоне рядом со мной. Только тогда я успокаивалась и чувствовала, что теперь могу закрыть глаза. В то время мне никогда не удавалось выспаться, и поэтому я не могла сосредоточиться на уроках. Честно говоря, никогда не придавала школе большого значения, поэтому не думаю, что училась бы лучше, даже если бы высыпалась.

Наконец, после шести лет мучений, мое обучение в начальной школе подошло к концу.

Глава II Дешевые забавы

Примерно в то самое время, когда я закончила начальную школу, моя старшая сестра Маки стала прогуливать уроки и заделалась янки [2] — одной из тех неуправляемых девочек-подростков, что разъезжают на старых автомобилях без номеров, но с форсированным мотором или на мотоциклах без глушителей. Она одевалась в яркие, кричащие наряды и выглядела гораздо старше своего возраста. Конечно же, я считала ее иконой стиля и крутой до невозможности. Наверное, именно из-за этих чрезмерных восторгов моя жизнь пошла наперекосяк.

Это случилось весной, в тот год, когда я должна была пойти в среднюю школу. Однажды я засиделась допоздна и увидела, как Маки пытается тайком ускользнуть из дома. Из страха, что я ее заложу, она предложила мне составить ей компанию. Подумав о маме, которая страшно переживала из-за поведения Маки, я почувствовала укол вины. Я знала — известие о том, что и вторая дочь стала янки, будет для матери сильным ударом, но мне до смерти хотелось узнать, чем занимается сестра.

Маки пустила в ход весь свой талант художника, чтобы превратить меня, двенадцатилетнюю девчушку, в не по годам развитого тинейджера. Для этого она нанесла на мое лицо толстый слой косметики и нацепила на меня самую безвкусную одежду. Когда мы сели в такси и поехали в центр города, я почувствовала себя настоящей янки. Улицы за окнами машины были битком набиты старыми гоночными автомобилями, выкрашенными в кричащие цвета, а на каждом углу кучками тусовались беззаботные детишки. Днем здесь все выглядело совсем иначе, ночь превратила город в рай для янки, освещенный броскими неоновыми огнями. Эта атмосфера буквально дышала гулом возбуждения.

Маки заплатила водителю, и дверь такси открылась. По ногам заструился холодный ночной воздух. Желая поскорей согреться, со всей скоростью, которую нам только позволяли развить высокие каблуки, мы поспешили к вывеске «Дискотека Минами». «Если кто-нибудь спросит, сколько тебе лет, скажешь — восемнадцать», — предупредила Маки, прежде чем мы заскочили в лифт. У входа висела здоровенная табличка, на которой значилось: «Лицам до восемнадцати лет вход воспрещен». Я перепугалась. Я не выглядела на восемнадцать и решила, что меня ни за что не пропустят.

Маки, бросив на меня взгляд, решительно вздохнула и протолкнула меня за дверь. Она протянула плату за вход, которую сжимала в руке с накрашенными, совсем как у взрослой женщины, ногтями. Оказалось, попасть внутрь очень просто, отчего я испытала сильнейшее разочарование.

Когда я ступила на тускло освещенный танцпол, в уши мне ударила звуковая волна такой силы, что я едва устояла на ногах. Ритм, который выдавали басы Earth, Wind and Fire [3] исполнявшей композицию Boogie Wonderland, казался мне грохотом, доносившимся из-под земли, дрожание которой передавалось мне в пятки и распространялось по всему телу. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что на табличке у входа надо было написать: «Вход разрешается только янки». Несмотря на то что на дворе стояла ранняя весна, в помещении было жарко и душно, словно уже наступила середина лета. Диковатым контрастом зною, шуму и шевелящейся толпе людей, которые танцевали словно обезумевшие маньяки, служил медленно вращавшийся над головами зеркальный шар, отбрасывавший красивые отблески всех цветов радуги.

Пока я стояла, как идиотка, разинув рот, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке, ко мне подошла девушка-янки, выглядевшая постарше меня:

— Слышь, а сколько тебе лет?

Я поняла, что она здесь не работает, и поэтому тут же нарушила обещание, которое буквально пару минут назад дала сестре:

— Двенадцать.

— Че, серьезно? А я думала — столько же, сколько и мне. Иди сюда. Познакомишься с нашей компашкой.

Она взяла меня за руку и потащила к столику, стоявшему неподалеку. Маки уже вовсю зажигала со своими друзьями на танцполе и не обращала на меня никакого внимания.

— Эй, слышь, прикинь, сколько ей лет! — обратилась девушка-янки к парню, сидевшему рядом со мной. Над его висками волосы были выбриты клинышками, острия которых указывали наверх, словно для того, чтобы еще раз подчеркнуть высокую прическу «плохого мальчика».

— Ну, где-то семнадцать.

— Ага, сейчас, бля! Двенадцать не хочешь?

Все, кто сидел за столом, повернулись и уставились на меня:

— Да ладно, не гони! Как тебя звать-то?

— Ты сюда с кем пришла?

Неожиданно всем захотелось обо мне узнать.

— Меня зовут Сёко. Я пришла сюда с сестрой Маки.

— Да ну, и правда не гонишь. Так ты — младшая сестра Маки… — Бритый парень подался вперед и, смерив меня взглядом с ног до головы, покивал головой — то ли довольный моим ответом, то ли просто в такт музыке.

— Мы с Маки хорошие подружки. Меня зовут Саюри, — представилась девушка-янки.

Она протянула мне стакан имбирного эля, после чего все закричали «Канпай!» [4] и зазвенели стаканами. Мне показалось, что я умерла и очнулась на небесах. Невероятно… Впервые за всю мою жизнь у меня появились друзья! Похоже, янки были, все-таки, нормальными ребятами.

— Сёко, тащи сюда свою задницу! — закричала мне с танцпола Саюри, когда динамики стали содрогаться от песни ребят из Wild Cherry [5], исполнявших Play That Funky Music. Мы пошли танцевать и веселились до самого закрытия.

Когда один из друзей Маки отвез нас домой в своем «Ниссане-скайлайне» противного розового цвета, уже близился рассвет. У машины была очень низкая посадка, и меня постоянно подбрасывало на сиденье, однако мне казалось, будто я плыву по воздуху. Из динамиков в машине Саки Кубота громко пел «Иходзин». В ту пору эта песня была настоящим хитом, диски с ней заигрывали до дыр, но в тот момент я словно впервые услышала ее — казалось, она звучала совершенно по-новому. Вернувшись домой, мы с сестрой прокрались через двор и забрались в дом через окно комнаты Маки. Быстро натянув пижамы, мы в спешке смыли макияж и повалились на футон. Но я была слишком взбудоражена и не могла уснуть, ведь прежде я никогда ничего подобного не испытывала.

С того дня я стала янки.

Когда через месяц наступила пора идти в среднюю школу, я уже успела проколоть уши иглой от швейной машинки, накаленной в огне зажигалки и смоченной в антисептике. Я носила макияж, красила ногти и одевалась как типичная янки. Но несмотря на все это, каждый день ходила в школу. Теперь, когда я стала так выглядеть, одноклассники больше не смели меня задирать и издевательства надо мной полностью прекратились.

Тем не менее однажды меня вызвала в учительскую наша классная руководительница.

— Тендо, что ты сделала со своими волосами? — заорала она.

— Ничего. Это мой натуральный цвет.

— Врунья! Пока не перекрасишься обратно в черный, не сметь появляться на моих уроках.

Услышав эти слова, я взорвалась, ненависть к учителям, наконец, дала о себе знать:

— Что ты сказала? Да ты, блядь, соображаешь, с кем говоришь?

С этими словами я смахнула на пол все, что у нее было на столе, а потом изо всех сил двинула ногой по ее стулу. Она, разумеется, не ожидала такой реакции, поскольку ее тон с истерического визга тут же сменился на приторно сладкий:

— Боюсь, это против школьных правил, — попыталась успокоить меня она.

Видно было, классная напугалась так, что готова была обмочиться, и только безвольно махала на меня руками. Я повернулась и вышла из учительской. Жопа!

В тот день я не пошла ни домой, ни обратно в класс. В первый раз в жизни сбежала с уроков. К концу дня вся школа уже знала о случившемся, и ко мне навечно приклеился ярлык янки.

Вместо того чтобы вернуться домой, я отправилась к Нацуко, одной из старших девушек в нашей тусовке, и все ей рассказала.

— Вот это меня реально бесит. Поэтому я так и ненавижу преподов, — Нацуко хорошенько затянулась сигаретой и выдохнула большой клуб дыма. Она была настоящей, суровой янки, еще недавно ходила в школу, но там у нее начались серьезные разлады с учителями, и девушка окончательно завязала с учебой.

— Мы с тобой подружимся, — объявила она и, выбелив себе волосы, остаток краски потратила на меня, превратив из брюнетки в платиновую блондинку. Нацуко также одолжила мне кое-что из своей одежды, и вечерами мы разъезжали по окрестностям, нюхая растворитель и смеясь как сумасшедшие.

С того дня я ночевала у разных членов нашей тусовки, прекратила звонить домой и стала ходить на свидания с Юей, который был на два года старше меня. Наши друзья твердили, что мы будем хорошей парой, вот мы и решили, что вполне можем начать встречаться.

Все остальные девчонки в нашей тусовке уже давно распрощались с девственностью. Я, точно так же как и они, никогда не относилась к сексу слишком серьезно — для нас он был своего рода ритуалом, дававшим право называть себя взрослыми. Мне очень хотелось поскорей повзрослеть, поэтому, когда Юя предложил мне переспать, я согласилась, зажав в руке флакон с растворителем. Юя развлекался то с одной, то с другой девушкой из нашей компании, поэтому я не тешила себя иллюзиями — он не испытывал ко мне серьезных чувств, однако мне впервые предстояло переспать с мужчиной, и, по большому счету, было все равно с кем именно. Я решила, что кто-нибудь типа Юи вполне сойдет.

Парень стянул с меня одежду так, словно ему уже доводилось миллион раз раздевать девушек, и поцеловал меня. Неожиданно вернулись жуткие воспоминания из моего детства. Его рука скользнула от моей груди вниз, и теперь я уже точно знала, что должно произойти. Он открыл ящик тумбочки и достал упаковку презервативов. Когда Юя надевал презерватив, он повернулся ко мне спиной…

— …Было больно? — спросил он.

— Нет, — ответила я, хотя на самом деле мне было очень больно.

Когда все, наконец, кончилось, простыни оказались заляпаны кровью. Я боялась, все узнают о моей девственности, поэтому специально пролила на них растворитель, скатала в ком и сунула в стиральную машину. Несмотря на это, Юя растрепал друзьям, что у меня все случилось в первый раз. Более того, он рассказал всем, что, когда прикасался ко мне, я не испытывала ни малейшего возбуждения, оставаясь совершенно холодной. Слова Юи меня задели, однако я их воспринимала особенно болезненно потому, что они были правдой. Секс с Юей не доставил мне никакого удовольствия.

То ли из-за стресса, то ли из-за того, что большую часть времени я сидела на растворителе, но каким-то образом, сама того не замечая, я резко похудела. Время от времени я наведывалась домой, где на меня в дикой ярости налетал папа, который орал: «Что ты сделала со своими волосами?» Он хватал первое, что попадалось ему под руку — пепельницу или что-нибудь еще, — и начинал колотить меня по голове. Отец бил меня изо всех сил, покуда мне не начинало казаться, что я вот-вот умру. Но я никогда не просила прощения и не соглашалась пойти к врачу. Просто ложилась, чтобы перевести дух, а когда становилось лучше — снова вставала. Иногда мать пыталась нас разнять. Вид хрупкой женщины с всклокоченными волосами, упрашивавшей меня образумиться, а папу перестать бить родную дочь, был для меня куда мучительней любой физической боли. Я очень страдала от того, что мама из-за меня плакала, но ровным счетом ничего не делала, чтобы действительно образумиться и прекратить разгульный образ жизни.

Маки тоже взяла привычку убегать из дома. Сестру находили и волокли обратно, где ее избивал отец. Она дожидалась, когда заживут раны, и снова сбегала — типичный образ жизни янки. После нескольких приводов в полицию ее отправили в исправительный дисциплинарный центр. Вскоре Маки отпустили на испытательный срок, но, поскольку она совершенно ничего не собиралась менять в своей жизни, тут же отправили обратно.

В конце концов, она попала в тюрьму для несовершеннолетних. Сразу после того как ей вынесли приговор, я узнала от друзей, что туда же отправился и Юи. Правда, после секса мы даже не разговаривали, и мне было на него наплевать.

Каждый вечер я тусовалась в центре города или рассекала на старых гоночных машинах. У меня еще ни разу не было плохого прихода, поэтому я нюхала растворитель каждый день. Друзей у меня становилось все больше.

В восьмом классе один мой приятель по имени Макото, который был на три года старше и корешился с мотоциклистами, познакомил меня с девушкой — моей ровесницей, и вскоре я стала проводить с Йосими все свое время. Как-то раз девицы постарше из нашей тусовки вызвали нас на разборку, решив, что мы стали слишком популярными и не оказывали им должного уважения. Приехав в назначенное место, мы поняли, что влипли по полной, — нас ждали четыре девчонки и двое парней. Понятно, нам было их не одолеть, но если бы удалось набить морду хотя бы кому-нибудь, то игра уже стоила свеч. Мы начали драку, результат которой оказался вполне предсказуемым — нас с Йосими избили до крови.

После того как наши враги ушли, мы с трудом поднялись на ноги. Йосими вытащила из кармана измятую пачку «Сэвэн старз» и протянула мне.

— Спасибо.

Я сунула сигарету в рот, и фильтр немедленно пропитался кровью. Йосими выставила зажигалку за сто иен, из которой выбивалось ревущее пламя, и чуть не подпалила мне челку.

— Слышь, Сёко, хочешь им отомстить?

— Спрашиваешь! Конечно, хочу! А ты?

— В следующий раз мы их так отпиздим!

Йосими была в дикой ярости. Сигарета дрожала в ее пальцах.

— Пойдем к Макото, — предложила я подруге, отряхивая с ее одежды грязь.

— Точно! Хочу растворителя — столько, блядь, чтоб вообще, на хер, отрубиться.

Мы сели на мотороллер без глушителя, который за несколько дней до этого Макото украл и подогнал под нас, и отправились в путь.

Через несколько дней меня вызвала на разборку еще одна девица. На этот раз меня поджидали три девчонки и толпа парней.

— Сёко, пиздец! Что это за юбку ты напялила? — Виновница драки рванула ко мне и без всякого предупреждения заехала по голове литровой бутылкой с растворителем и одновременно двинула ногой в солнечное сплетение. Когда я упала, схватившись за живот, чья-то нога в старой грязной туфле придавила мою голову к земле.

— На колени и проси прощения! — заорала моя ненавистница и стала в ярости бить меня ногами.

— Не дождешься! — Я с усилием поднялась на ноги и со всех сил заехала ей кулаком в лицо.

— А ну держите ее! Оттрахайте ее хорошенько! — закричала она четырем наблюдавшим за нами парням, и тут же один из них подскочил ко мне и ухватил за волосы. Оттащив к своей машине, он швырнул меня на заднее сиденье. Под аккомпанемент орущих динамиков, из которых неслось Ai no corrida Квинси Джонса, парень навалился на меня. Изо рта у него несло разбавителем.

— Эй, слышь, подержи ей ноги, — крикнул он одному из приятелей.

— Не трогай меня! Да отъебись же ты!

Я изо всех сил ударила коленом ему по яйцам и попыталась выбраться из машины, но он рванул меня за юбку, и я грохнулась на асфальт. Один из парней, Томонори, который учился со мной в одном классе, видимо, больше не мог выносить это зрелище. Он вдруг схватил моего несостоявшегося насильника за руку:

— Ну ладно, хватит! Отпусти ее.

— Убери грабли, козел! Не лезь не в свое дело, ублюдок! — В бешенстве парень толкнул Томонори с такой силой, что тот упал на землю.

— Меня достало, что такие уебаны как ты указывают мне, что делать, — заорал Томонори в ответ и, вскочив, брызнул противнику в лицо растворителем из бутылки. Парень дико закричал и повалился на землю, прижав ладони к глазам и извиваясь от боли.

— Сёко, полезай!

Я вскарабкалась на заднее сиденье розовой «Хонды» СВХ 400 со специально переделанным по последнему крику моды высоким рулем. Подушки сидений были убраны, чтобы мотоциклист располагался еще ниже. Глядя на руки Томонори, крепко обхватившие руль, я не могла поверить, что у него есть нечто общее с тем парнем, который только что пытался меня изнасиловать.

— За нами гонятся? Посмотри назад, ты их видишь? — нервно спросил Томонори.

Я бросила взгляд через плечо:

— Нет, я никого не вижу.

— Им ни за что не догнать меня на этом красавце.

— Теперь ты крепко попал…

— Ты еще хуже.

— Да ладно. Плевать, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойней, чем я на самом деле себя чувствовала.

— Мне тоже. Эти суки не имеют права относиться к нам как к говну только потому, что они старше, точно?

— Ага.

Мне действительно было наплевать на драку. Мне уже забивали стрелку старшие нашей тусовки, и этот раз, скорее всего, не был последним. Поэтому я никак не могла понять, почему дрожу. Потом до меня дошло. Жуткий голос у меня в голове прошептал: «Сёко-тян, ты уже такая большая девочка…»

Несмотря на произошедшее, я и не думала менять свой образ жизни, по-прежнему тусовалась с друзьями, время от времени, под настроение, ходила в школу. Мои волосы и одежда полностью противоречили школьным правилам. Стоило другим ученикам меня увидеть, как на их лицах проступало отвращение. Возможно, отчасти оно было вызвано красной гноившейся экземой, проступившей на внутренней стороне рук, которая была на виду благодаря тому, что я носила форму с короткими рукавами. Одним словом, на меня смотрели как на нечто гадкое. Единственным человеком, из-за которого я утруждала себя эпизодическими появлениями в школе, был наш социальный педагог, который еще не махнул на меня рукой и пытался хоть как-то воспитывать. Время от времени он меня даже поколачивал, но, по крайней мере, отличался от других учителей, которые делали вид, что меня вовсе не существует. Когда я с ним познакомилась, мне удалось преодолеть предубеждение, которое я испытывала по отношению к другим преподавателям. Мой классный руководитель, несмотря на молодость, тоже делал все возможное, чтобы мне помочь, да и директор был человеком терпимым. Поняв, что хорошие педагоги действительно существуют, я отправилась в учительскую, желая отыскать преподавательницу, которой когда-то показала свой характер.

— Сэнсэй, простите меня, — сказала я, опустив голову.

— Тендо-сан, думаю, что тогда я тоже погорячилась. Почему бы тебе снова не начать ходить на мои уроки? Я буду тебя ждать, — ответила она и даже улыбнулась.

Все это привело меня в смущение, но так или иначе, извинившись, я почувствовала облегчение.

Когда я перешла в девятый класс, то по-прежнему постоянно убегала из дома, а в школе и вовсе перестала появляться. Мне нравилось развлекаться с Йосими и остальной тусовкой. Мы крепко подсели на снотворное, которое разжевывали и запивали содовой, потому что знали — так оно подействует быстрее. Потом мы боролись со сном, нюхая растворитель, и балдели.

Однажды мы с Йосими проснулись одновременно. Телевизор накануне оставили включенным, и как раз начиналась программа новостей. Мы повернулись, уставились друг на друга в изумлении и кинулись к почтовому ящику за газетами.

— Плохо дело, Сёко. Кажись, мы с тобой продрыхли три дня!

— Рип Ван Винкль [6] по нам плачет! — Мы расхохотались.

Короче, большую часть времени мы занимались подобной ерундой и сами же над этим потешались. Однажды я обожралась бензалином, и меня так растащило, что я впала в полную прострацию. Я валялась на диване, смутно понимая, что происходит вокруг, но не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой. В итоге, когда один парень из нашей тусовки, к которому я не питала особо теплых чувств, залез на меня, решив заняться сексом, я не смогла оказать ему никакого сопротивления. Проснувшись на следующий день, я с изумлением обнаружила, что моя голова лежит у него на плече. В мозгу мгновенно прояснилось, и, вспомнив, что между нами произошло, я кинулась в ванную, где меня вырвало. Казалось, я выблюю себе все кишки.

Вдобавок к таблеткам я стала курить марихуану, и ни единого дня у меня не проходило без косяка. Ее вечно все называли травкой, планом или хэшом, поэтому я всегда считала ее всего-навсего «веселым табачком». Кое-кто из ребят довольно быстро перескочил с марихуаны на «спиды». Я знала немало девушек, которые пошли на панель ради наркотиков, и сама видела, как они укладывались в постель с кем угодно, лишь бы добыть себе дозу. Рядом со мной постоянно крутились люди, готовые предложить мне амфетаминов, но я всегда отказывалась. Мне не хотелось разделить судьбу тех девушек.

Как-то раз днем, когда мы тусовались неподалеку от игрового центра, я услышала, как меня кто-то окликнул: «Эй, ты! Сёко! Ты очень расстраиваешь босса!»

Я огляделась по сторонам и увидела одного из членов банды якудза моего отца по имени Кобаяси. Все тут же побросали припрятанные флаконы с растворителем и брызнули в стороны, словно паучата. Вне зависимости оттого, где мы находились, в центре города или нет, если бы Кобаяси нас поймал, то заставил бы нас встать на колени, после чего прочитал бы лекцию, состроив рожу, как у злобной горгульи. Если бы я попыталась ему возразить, он бы влепил мне затрещину и отволок домой, и на этот раз отец, скорее всего, забил бы меня до смерти. Я чувствовала, что у меня больше нет сил воевать со своей семьей.

— Эй, а ну вернись!

Кобаяси вылез из «Тойоты-краун» и кинулся за нами в погоню. Мы бежали, покуда не обнаружили, что оказались на четвертом этаже офисного здания. Спрятаться было негде. Выход оставался один — вылезти из окна и спрыгнуть на крышу соседнего дома.

— Сёко, да хрен этот старый пердун полезет за нами.

— Че он думает?!! Если он навернется, то больше не будет нас бить.

— Чтоб он шею сломал!

Кобаяси был в хорошей форме, но уже задыхался. Впрочем, с другой стороны, мы сидели на растворителе и тоже могли бы не допрыгнуть.

— Да Кобаяси давно уже отстал.

— Да вон он тащится, урод хренов!

— Блядь!

— Да ладно, я шучу. Нет его! Нет.

— Хули ты шутишь??? Он убьет нас, если поймает.

— А-а-а!!! Спасайся кто может!

Мы повалились от смеха.

На самом деле папа, хотя и неодобрительно относился к моему образу жизни, велел Кобаяси оставить меня в покое, но тот почему-то вбил себе в голову, что ему непременно надо загнать и изловить дочку босса. Как будто у меня других забот не было — ведь в то время мне уже и так приходилось скрываться от полиции.

— Бля, ну и скукотища. Ненавижу этот сраный дождь!

Это сказал один из моих приятелей, Ри. Он сидел, прислонившись к стене, на которой висел плакат с изображением котят, одетых в стиле янки. В восьмидесятых все мечтали заполучить такой. Котят называли намэнэко. Тогда выпускалась целая серия плакатов, на которых они изображались в разной одежде.

Дождь шел беспрестанно вот уже несколько дней, и мы отсиживались в одном из наших обычных убежищ, одурев от растворителя. Так мы переживали неминуемую скуку периода дождей.

— Эх, скорей бы лето, каникулы! Можем попросить парней постарше отвезти нас на пляж, и все такое.

— Да, будет круто.

— Если повезет, на этот раз там будут классные ребята. Слышьте, может, кто хочет прикупить перекись? Осветлимся.

— О, круто!

Перекрашивание волос становилось главным событием дня. Мы не могли дождаться каникул. Но, к сожалению, в тот год лето оказалось для нас невеселым.

Сезон дождей едва успел закончиться, и мы по-прежнему вели всю ту же скучную повседневную жизнь янки. Йосими снова повздорила с той самой девчонкой, с которой у нас были разборки в восьмом классе, и та назначила моей подруге «встречу».

— Я бы и одна пошла, но уверена, что она будет не одна, а приведет с собой компанию, — сказала Йосими, напустив на себя вид крутой девчонки. Я решила помочь ей. Как мы и догадывались, нас ждали четыре подружки этой твари. Все закончилось большой свалкой, и вскоре показалась полиция. Нас арестовали по обвинению в нанесении телесных повреждений. Надели наручники, обвязали веревкой вокруг талии и потащили в поджидавшую патрульную машину.

— Сраные малолетние сучки, — сказал один из офицеров. Он толкнул меня в спину и дал подзатыльник. Я сняла наручники, которые болтались настолько свободно, что в них не было никакого толку, и швырнула их ему в лицо.

После того как мы приехали в участок, я отказалась подписывать чистосердечное признание. Полицейский из подразделения по делам несовершеннолетних был так рассержен моим упрямством, что пинал меня ногами под столом в комнате для допросов, без конца грохотал по нему кулаком и, наконец, от злости совсем его перевернул. Я с самого начала решила, что он от меня ничего не добьется, поэтому за все время допроса ни разу не раскрыла рта. В итоге полицейский сдался и сам составил обвинительное заключение.

— Подпиши, — сказал он, сунув мне бумагу под нос. Но я даже не пошевелилась. Сколько бы он ни повторял одно и то же, я просто сидела и не двигалась с места.

— Я знаю, ты дочь главаря банды. Ну что ж… как говорится, яблоко от яблони недалеко падает. У тебя сильный характер.

Как только он понял, что допрос результата не даст, он завел речь о моем отце — какая ирония! Нет, я отнюдь не была такой крепкой. Просто знала — все, что я скажу, лишь ухудшит мое положение. У меня не нашли в рюкзачке ничего, кроме обычного аспирина, а уже шили обвинение в «незаконном хранении наркотиков». Полицейские — настоящие мастера стряпать левые дела! Через несколько дней после допроса меня перевели в центр предварительного заключения, недалеко от тюрьмы города Осака.

Большую часть времени в центре предварительного заключения мы читали или мастерили коллажи. В общем, круглые сутки сидели сиднем фактически без движения, и поэтому я каждый раз с нетерпением ждала, когда нам разрешат поиграть в настольный теннис, что случалось несколько раз в неделю.

Меня держали в одиночке, но время от времени из-за стены доносился смех из общей камеры. Несмотря на то что новички от неожиданного одиночества просто дурели, лично я против него ничего не имела, поскольку мне было совсем неплохо наедине с самой собой. Когда к этому привыкаешь, начинаешь чувствовать себя вполне свободным. Кормили нас скудно, принося еду в большом котле, а мисо-суп, по какой-то непонятной причине, подавали в контейнере из синего пластика, очень напоминавшем мусорное ведро. Подносы с едой проталкивали через люк в стене камеры. Суп был совсем пустым и очень жидким, а вот рис, который перемешивали с ячменем, казался мне на вкус совсем неплохим. Из соседней камеры я слышала чьи-то слезные жалобы: «Что за мерзкая стряпня! Не могу я есть эту дрянь». Я видела, что некоторые из девушек страдают по-настоящему, и сочувствовала им. Наконец воцарилась летняя погода, и ночью, когда в камерах выключали свет, становилось жарко как в парилке. Посреди ночи я слышала разрывающий тишину рев мотоциклетных моторов одной из банд, напоминавший мне о том, что я больше не на свободе. Для меня этот звук был как соль на рану. Я никак не могла поверить, что мне суждено провести все лето в таком месте. Казалось, то время, когда мы весело тусовались всей компанией, осталось в далеком прошлом. Мне чудилось, что даже луна дразнит меня и смеется прямо в лицо. Когда я пыталась выглянуть в окно, она заливала глаза своим светом, оставаясь при этом по другую сторону решетки. Желаемое было так близко и так недосягаемо!

К камере подошел охранник, и я услышала звон ключей:

— Тендо, к вам посетитель!

Заскрипел замок, и тяжелая металлическая дверь распахнулась. Меня впервые вели в комнату для допросов, и поэтому я следовала за охранником с некоторым трепетом, не сводя глаз с собственных ног. Мне было интересно, сколько девочек и мальчиков янки шли той же дорогой до меня.

Дверь раскрылась, и я увидела пожилую даму невысокого роста, которую никогда прежде не встречала, руководительницу моего девятого класса. Она сжимала в руках баночку колы. Нет ничего удивительного в том, что мы раньше не сталкивались, — с прошлого года, после очередной аттестации, я вообще перестала показываться в школе. И все же, несмотря на это, она потратила время, пришла навестить меня и принесла подарок.

— Тендо-сан, прошу вас, остановитесь. Вам надо попытаться начать жизнь с нового листа, — когда она заговорила со мной, ее голос слегка дрожал.

— Ага… Ну, это… спасибо за колу.

На этом закончился мой разговор с единственным человеком, который удосужился навестить меня за все время моего пребывания в заключении.

Чуть позже, в тот же день, один из охранников передал мне книгу. Это было собрание стихотворений, написанных в традиционных размерах хайку и танка девушками из всех исправительно-трудовых учреждений страны. Авторы подписывались инициалами. Стихотворения одной из девушек были признаны лучшими во всех трех категориях сразу: свободном стиле, хайку и танка. Эта неслыханная прежде тройная победа досталась не кому-нибудь, а моей родной сестре Маки.

Гордому цветению нашей юностиПрошу, даруй святость и свет,Что сродни теплому ветру,Который дует над зеленым полямиИ ясным синим океаном.Читая ее письмо,Я чувствую, как тепло материНаполняет пустоту моего сердца.Мои любимые отец и матьСейчас от меня далеко,Родные, я приношу вамТысячу глубоких извинений,С искренней печалью в сердце.

Я не смогла удержаться от смеха. Я каталась по татами в истерике, вспоминая, как отец раз за разом бил Маки, а она всякий раз снова убегала из дома и при этом никогда ни о чем не жалела. «С искренней печалью в сердце…» Ага, точно! Какая ирония: старшая сестра в колонии для малолеток сочиняет стихи, которые может прочесть ее младшая сестра, находящаяся в центре предварительного заключения, — ну как тут не развеселиться?

— Тендо! Что здесь смешного? — с упреком в голосе спросил охранник. Однако, чем больше я старалась взять себя в руки, тем необузданней становились приступы смеха. Я так хохотала, что у меня заболел живот.

Через несколько дней впервые после долго перерыва я увиделась с родителями — в суде по семейным делам.

В зале для заседаний стояла гнетущая тишина, словно все, затаив дыхание, ждали, когда же надо мной свершится правосудие. Меня отвели за ограждение и посадили на стул. У выхода я заметила двух коренастых мужчин, которых никогда прежде не видела. Я с содроганием поняла, что это охранники либо из исправительной школы, либо из тюрьмы для несовершеннолетних. Мне явно не светило выйти из этой комнаты на волю. Судья зачитал мой домашний адрес, фамилию, возраст, а потом приступил к оглашению обвинения:

— Сёко Тендо. Сбежала из дома, нюхала растворитель для краски, неоднократно участвовала в уличных драках. В результате последнего нападения троим жертвам нанесены телесные повреждения. У обвиняемой также были найдены наркотики. Она отказалась от чистосердечного признания, поэтому суд был не в состоянии установить, испытывает ли она угрызения совести за содеянное.

В то время, когда меня арестовали, родители не заявили в полицию о моем исчезновении, поэтому формулировку «сбежала из дома» я посчитала неточной. В момент задержания у меня с собой не было растворителя, так что они либо должны были меня с ним поймать, либо схватить в тот момент, когда я его нюхала. А главное, они назвали наркотиком аспирин, который вообще продавался без рецепта.

— Сёко Тендо, вы хотите что-нибудь сказать?

Я знала, что спорить с обвинениями бессмысленно, и покачала головой.

Судья поправил очки и повернулся к моим родителям:

— Не желают ли родители обвиняемой сделать заявление?

— Она — сдувшийся мяч, вот и все, — произнес папа.

Судья никогда прежде не слышал от отцов подобных ответов.

— Сдувшийся мяч? — переспросил он как попугай.

— Да. Ей наплевать, сколь сильно о ней беспокоятся родители. Она как сдувшийся мяч — как его ни бросай, он никогда не полетит прямо и никогда не отскочит обратно. Ей пора научиться самой отвечать за свои поступки. В противном случае она никогда не исправится и не станет лучше.

Как я и ожидала, папины слова оказались очень суровыми. Даже судьи в недоумении переглянулись. Я искоса посмотрела в сторону родителей и увидела, как мать утирает слезы.

— Сёко Тендо, пожалуйста, запомните, что сказал вам отец. Я приговариваю вас к исправительной школе.

Должно быть, двое охранников, стоявших у двери, ждали именно этого момента.

— Пошли, — сказали они, подойдя ко мне, и, мягко придерживая за локти, повели прочь. В это мгновение я услышала голос матери за спиной:

— Сёко-тян, девочка моя! — Заливаясь слезами, она цеплялась за мою руку.

— Прости, что доставила вам столько волнений, — сказала я. — До встречи.

— Будь сильной, — добавил отец, глядя мне прямо в глаза.

Затем охранники вывели меня в пустой коридор, по которому разносился один-единственный звук — ленивое шлепанье подошв изношенных резиновых тапок по начищенному полу. Я покинула здание суда, так ни разу и не оглянувшись.

Сразу же по прибытии в исправительную школу меня отвели в комнату, посреди которой стоял складной стул.

— Садись. Я постригу тебе волосы, — указав на него, сказала одна из учительниц.

Она без всякой жалости обкорнала осветленные локоны, которые я так любила. Мне же оставалось только сидеть и наблюдать, как мои волосы падают на расстеленные под ногами газеты. Под аккомпанемент щелкающих ножниц меня заставили выслушать школьные правила. Когда учительница закончила, я быстро стряхнула обрезки, упавшие на колени, и переоделась в бордовый спортивный костюм, которому суждено было стать моей формой.

Распорядок дня в исправительной школе являлся полной противоположностью моего прежнего образа жизни. Каждое утро начиналось с переклички. После этого мы быстро умывались и устраивали уборку. Потом завтракали, убирали за собой, после чего наступало время уроков, включавших в себя ненавистное вышивание и вязание кружев. Еще мы делали незамысловатую крестьянскую работу, например, разбрасывали навоз. Уроки физкультуры, главным образом, сводились к бегу, но я оказалась не очень выносливой и не могла бегать на длинные дистанции. (И это при том, что, когда за нами гналась полиция или нас преследовал Кобаяси, могла улепетывать хоть вечность!) Впрочем, здесь я не видела смысла искать отговорки. Все правила были рассчитаны на жизнь в коллективе, и мне ничего не оставалось кроме как подчиняться им. Как бы там ни было, во всем этом для таких раздолбаев, как я, заключался очень ценный опыт. Я начала по-настоящему осознавать ценность свободы, только лишившись ее.

Поняла, что папа в суде сказал правду. Надо самому отвечать за свои действия. Если ты поступаешь плохо, с тобой происходит именно то, что случилось со мной. Я была единственной из всех участниц драки, для которой дело кончилось исправительной школой, но не особенно из-за этого переживала. Если бы меня выпустили из центра предварительного заключения, то вместо того, чтобы пойти домой, я бы отправилась прямиком к своим друзьям. Так или иначе, я все равно оказалась бы здесь, это был всего-навсего вопрос времени.

Я старалась смотреть на себя со стороны и научиться сдерживаться, однако все равно попала в переделку. От природы мои волосы скорее каштанового, нежели черного цвета, но все же, когда из аптечки пропала перекись, вину свалили на меня.

— Ты ее стащила, чтобы перекраситься! — орала учительница.

Это мне напомнило тот случай, когда в седьмом классе наша руководительница точно так же наехала на меня из-за цвета волос, — и я снова разозлилась.

— Слушайте, это мой натуральный цвет! — закричала я ей в ответ и, вырвав клок своих волос, швырнула их ей в лицо. Потом со всей силы оттолкнула учительницу и выбежала вон. Мне удалось увернуться от всех преподавателей, которые пытались меня схватить, и я бросилась к забору.

Когда речь заходила о побегах, в школе в основном полагались на нашу совесть, нежели на препятствия из дерева и стали, поэтому ограждение было не очень высоким. Я понимала, ничего хорошего из моей затеи не получится, но не собиралась мириться с тем, что меня обвиняют в преступлении, которого я не совершала. Поплутав немного, чтобы запутать следы, я отправилась к Хироми. Она была одной из самых старших девушек у нас в тусовке и жила неподалеку от исправительной школы. Поначалу Хироми вроде бы искренне обрадовалась мне. Мы где-то с неделю провалялись, нюхая растворитель, но потом ей это стало надоедать.

— Слушай, Сёко, возвращайся лучше в школу, — сказала она. — Если ты не явишься, в следующий раз тебя отправят в тюрьму для малолеток. Да и вообще, ты ведь не можешь торчать у меня всю жизнь, а идти тебе некуда. Ты сбежала, поэтому никто из наших не захочет с тобой связываться.

Хироми даже взяла немного денег в долг у родителей, чтобы в школе у меня были хоть какие-то средства, и оплатила такси. Она не преувеличивала — наши друзья боялись, что, если меня поймают и вернут в исправительную школу, я потяну их за собой, поэтому никто не желал со мной встречаться. Только Хироми протянула руку помощи. Ей пришлось убедить парня, с которым она жила, спрятать меня в их доме. Сама она отсидела срок в тюрьме для малолеток и на собственной шкуре знала, что там законы были очень суровы. Именно поэтому я решила последовать ее совету и добровольно вернулась в исправительную школу. Конечно, там мне учинили форменный допрос с пристрастием, где я была и что делала, но я ничего не рассказала. В качестве наказания заставили целую неделю с утра до ночи с перерывами только на еду пялиться в стену и думать о своем поведении. За эту неделю я часто вспоминала о слезинке моей матери, которую она уронила мне на руку в зале суда, и о том, как, должно быть, страдали мои родители, глядя, как меня уводят прочь. Я понимала, что сделала всем очень больно, но главные испытания, которые мне предстояло пройти, были еще впереди…

Как-то утром восемь месяцев спустя мне сообщили, что на следующий день меня выпускают. Ночью я не могла сомкнуть глаз. Просто лежала поверх одеяла и ждала, когда сквозь занавески начнет просачиваться свет. Когда, наконец, рассвело, вскочила с постели, открыла окно и глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Я откликнулась, когда проводили последнюю для меня утреннюю перекличку, сменила пижаму на форму и последний раз съела здесь завтрак. Собрав вещи, я прошла в небольшой зал, где каждый, кто покидал исправительную школу, получал от директора аттестат о среднем образовании. Мои родители, приехавшие, чтобы меня забрать, молча наблюдали за всем происходящим, стоя поодаль. Как только церемония подошла к концу, я кинулась к ним.

— Поехали домой, — сказал папа, похлопав меня по плечу.

Рука отца на моем плече была теплее весеннего солнца, а мама даже смеялась. Мы сели в машину, и я помахала на прощание рукой учителям, которые восемь месяцев заменяли мне семью. Город, на первый взгляд, практически не изменился, а под безоблачным весенним небом он показался мне особенно прекрасным.

Когда мы добрались до дома и выбрались из машины, я услышала, как меня кто-то окликнул. Я оглянулась и увидела Йосими, которая ковыляла ко мне неверной походкой в туфлях золотистого цвета на высоченных каблуках. Как обычно, судя по ее виду, она была на бензалине или на чем-то еще.

— Как я рада тебя видеть! Я так по тебе скучала!

Не знаю, то ли случайно, то ли неспроста, но мы заговорили одновременно, причем фразы произнесли одни и те же. Расхохотавшись, мы крепко обнялись. Я и вправду была в восторге от встречи.

— Я слышала от Маки, что тебя сегодня выпускают, вот и решила прийти тебя встретить. Все ужасно хотят повидаться с тобой. Давай, пошли!

Йосими изо всех сил дергала меня за руку. Родители уже зашли в дом, но оставили парадную дверь открытой. Они стояли на пороге и ничего не говорили, однако в их глазах я видела безмолвную мольбу пойти с ними. Стоило мне повернуться, так и не ступив ногой в отчий дом, я почувствовала, как взгляды родителей впились мне в спину. Мне было тяжело на сердце, но я еще была слишком маленькой, чтобы уметь противиться соблазнам.

Мы устроили встречу в той же старой комнате, где царил вечный беспорядок и было так тесно, что едва хватало места, чтобы повернуться. Я видела те же лица, те же руки, державшие все те же пакеты и флаконы, наполненные растворителем.

— Привет, Сёко! Мы по тебе скучали. Ну как там, в тюряге?

Осаму протянул мне пластиковый мешок и осклабился, продемонстрировав отсутствие одного из передних зубов, — результат чрезмерного увлечения растворителем.

— Да, блядь, полный пиздец. Чуть не сдохла от тоски!

— Ты совсем не изменилась. Все такая же Сёко! Ну а теперь давай веселиться по-крупному! — Осаму засмеялся, заухав, как филин. И я почувствовала, что наконец-то все стало хорошо. Такое впечатление, словно меня и не арестовывали вовсе — абсолютно ничего не изменилось, и вокруг все те же веселые лица друзей. Восемь месяцев, которые я провела под замком в исправительной школе, теперь казались мне дурным сном.

На следующий день, воняя растворителем, я отправилась проведать социального педагога, который работал у нас в школе, когда я училась в восьмом классе. Увидев меня, он улыбнулся:

— Рад, что ты пришла, Тендо. Ну что, возьмешься теперь за ум? — спросил он, взяв меня за руку.

— Еще не знаю. Мне просто хотелось, сэнсэй, с вами повидаться.

— Подумай о своем будущем. Если ты ничего не изменишь в жизни, впереди тебя ждут большие неприятности.

— Я хочу измениться, но пока не могу давать никаких обещаний.

— Ну что ж, по крайней мере, честно, — хмыкнул он.

— Я не могу вам лгать, сэнсэй.

— Ты даже не можешь сказать, что постараешься? — спросил он. Тон его голоса стал серьезным.

— Не уверена, что у меня хватит на это сил.

— Тогда объясни, какой вообще был смысл торчать восемь месяцев в исправительной школе! Тебе не кажется, что это было совершенно напрасной тратой времени?

— Нет, я многому научилась. Спасибо вам, сэнсэй.

Возможно, воображение рисовало мне некий романтический образ — я, исправившаяся преступница, возвращаюсь, чтобы поблагодарить учителя, которому не наплевать на мое будущее. Но жизнь оказалась не похожей на кино.

— Заходи ко мне, когда хочешь, — сказал он, потрепав меня по плечу.

— Да, конечно… ладно, — пробормотала я в смущении.

Косукэ, ждавший меня у школьных ворот, дал по газам. Взревел двигатель. — Извини, Косукэ.

Когда я вскочила на его розовый «Кавасаки-FX», Косукэ нажал на клаксон, который заверещал вступительной темой из «Крестного отца», проигранной на высокой громкости.

Нет, я нисколько не изменилась, но тогда еще не знала, что мою семью впереди ждут большие перемены.

Глава III «Спиды»

Дурная репутация нашей семьи сорвала планы брата на помолвку и брак. Родители его невесты решили подробнее разузнать о нас, и то, что они выяснили, им совсем не понравилось. Когда они пришли объяснить, почему не разрешают своей дочери выйти замуж за Дайки, то не стали скрывать своих чувств:

— Одна из ваших сестер сидела в тюрьме, а другую отправили в исправительную школу. Мы считаем, что такая семья совершенно неприемлема для нашей дочери.

Разумеется, у них не хватило храбрости сказать: «Извините, вы нам не подходите, потому что ваш отец — якудза». Впрочем, возможно, тот факт, что у двух сестер Дайки уже имелись судимости, и послужил последней каплей, положившей конец его отношениям с несостоявшейся супругой. Я чувствовала себя паршиво, понимая, как подвела своего ни в чем не повинного брата, серьезного и трудолюбивого парня.

— Ты тут ни при чем, — сказал Дайки, — просто, видимо, не судьба мне жениться. Если она отказала мне по такой ничтожной причине, значит, она не тот человек, с кем бы мне хотелось прожить всю свою жизнь.

Но я-то понимала, мы его здорово подставили.

По округе пошел гаденький слух: Дайки все еще холостяк, так как с ним «что-то не так». Почему люди вечно лезут не в свое дело и распускают сплетни? Мы были братом и сестрой, но при этом совершенно не походили друг на друга. Зачем понадобилось мешать нас в одну кучу?

На душе было отвратительно, но я даже на секунду не подумала о том, чтобы завязать со своим разгульным образом жизни.

Тем летом папа тяжело заболел. Он подхватил туберкулез, был на грани смерти, но каким-то образом все-таки выкарабкался. Хотя к нему и вернулся естественный цвет лица и он снова начал потихоньку ходить, крепкий и дородный главарь банды превратился в изможденную тень. Моя мать все свое время посвящала воспитанию На-тян, которая еще была маленькой, а теперь ей приходилось управлять также и делами отца, покуда он сам лежал без сил. Маки недавно вышла замуж и переехала жить в семью мужа. Заботиться об отце было некому, поэтому следующие несколько месяцев, пока он снова не встал на ноги, с ним провела я.

Конечно же, я оставалась янки. Я была в том возрасте, когда хочется весело проводить время. Паршиво, что я не могла оттягиваться с друзьями, но я верила, что мне каким-то образом под силу ускорить выздоровление папы, поэтому не отходила от него ни на шаг.

Однако у нас были и другие проблемы. Папа лежал в отдельной частной палате, которая обходилась гораздо дороже, чем обычная койка. Если ему хотелось чего-нибудь, я отправлялась за покупками в магазин при больнице, который чудовищно накручивал цены, это тоже наносило ощутимый удар по семейному бюджету. К тому времени у нас уже начались финансовые трудности, так что вопрос с деньгами стоял очень остро.

Каждый день в палату проведать папу наведывалась сухонькая старушка по имени Фудзисава-сан, одна из его соседок по клинике. Она еще в юности стала инвалидом и большую часть жизни провела в разных больницах, но это ничуть не мешало ей всегда оставаться жизнерадостной. Она была очень вежливой и живо интересовалась миром за пределами больничных стен.

— А вас как зовут, сударыня? — впервые увидев меня, спросила старушка мелодичным голосом, похожим на пение птицы.

— Сёко.

— Правда? Можно я буду вас называть Сёко-тян? И на ты?

— Пожалуйста.

— Сёко-тян, у тебя волосы чудесного цвета. Ты не станешь возражать, если я их потрогаю?

— Трогайте, пожалуйста.

— Я никогда прежде не касалась русых волос. Они такие мягкие, совсем как у куклы, — женщина деликатно рассмеялась.

Фудзисава-сан говорила со мной как с равной, не обращая внимания на мой вид девочки-янки. Я раньше не встречала взрослых, которые бы относились ко мне с такой искренней сердечностью. Мы быстро подружились и часто гуляли по крошечному больничному садику. Беседы с этой пожилой дамой успокаивали мою душу. Воздух в саду был напоен свежестью, и, когда я делала глубокий вдох, казалось, он очищает мои легкие, которые обычно наполнял сигаретный дым.

Иногда я делала наброски цветов и растений. Я их не срывала, мне казалось, растениям не понравится, если их поставят в крошечную вазу и начнут громко восхищаться ими. Здесь, в садике, цветы мало кто мог увидеть, но я чувствовала, что они предпочтут увянуть в своем родном укромном уголке. Пожалуй, эти мысли заронила в меня доброта Фудзисавы-сан. Она уговаривала отца писать хокку, всячески его в этом поддерживая, а одно из стихотворений даже включила в конкурс, организованный обществом любителей и сочинителей хокку, членом которого являлась. Папа даже выиграл приз. Я поняла, что Маки одержала победу в трех конкурсах стихосложения потому, что пошла в отца. Начиная с этого времени папа влюбился в хокку. Поддержка Фудзисавы-сан воистину помогла ему побороть болезнь и отвлечься от мыслей о денежных неурядицах.

Однажды я спустилась вниз, чтобы купить в автомате баночку содовой, и заметила кошелек, лежащий рядом с ним. Проверив его содержимое, обнаружила пачку купюр на общую сумму в сто восемьдесят тысяч иен. Когда я была маленькой, родители давали мне карманные деньги на покупку всяких красивых карандашиков и прочей дребедени для школы, однако, понятное дело, после моего «превращения» в янки я больше не получила от них ни гроша. У меня никогда не было денег, чтобы прибарахлиться, поэтому нам с Маки приходилось делиться друг с другом теми немногими красивыми вещами, которые удавалось раздобыть. Среди моих друзей были девушки, которым родители покупали машины, одежду, косметику и, кроме всего этого, давали деньги на карманные расходы. Сто восемьдесят тысяч казались мне огромной суммой, и, разумеется, ужасно хотелось оставить их себе. Однако я почувствовала, что за мной наблюдает Всевышний, и сочла за лучшее отнести кошелек в сестринскую. Сразу после этого, когда мы сидели с папой в больничном кафетерии, мы услышали по громкой связи объявление об этой пропаже. Чуть позже к нам подошла медсестра, толкавшая впереди себя инвалидное кресло, в котором сидел мужчина в пижаме. Незнакомец был примерно того же возраста, что и папа. Мужчина был потрясен тем, что я, девушка-янки, добровольно рассталась со столь соблазнительной находкой.

— Так, значит, именно вы нашли мой кошелек? Я, право, не знаю, как вас отблагодарить, — на его лице и впрямь было написано облегчение и благодарность. Открыв бумажник, мужчина извлек из него двадцать тысяч йен: — Держите! Боюсь, это не очень много за такой благородный поступок…

— Вы здесь лечитесь? — спросила я, так и не протянув руку за купюрами.

— Да. Эти деньги вчера принес сын, когда зашел меня навестить. Должно быть, выронил, когда покупал себе колу. Я вам очень, очень признателен!

— Не надо мне ничего платить. Просто поправляйтесь, пожалуйста, поскорее.

— Но я настаиваю!

— Нет-нет, я их не возьму.

— Она права, — поддержал меня отец, — нам будет довольно и того, что вы быстрее поправитесь.

— Ну что ж, огромное вам спасибо! У вас хорошая дочь. Надеюсь, вы тоже скоро окажетесь дома.

Мужчина низко поклонился, и медсестра увезла его из кафетерия. Его слова меня смутили, но в глубине души я осталась довольна. Мне было шестнадцать, и я отнюдь не считала себя «хорошей дочерью».

— Пап, я никогда не говорила медсестрам, как меня зовут, — сказала я отцу тем же вечером, когда сидела подле его кровати. — Как же они меня нашли?

— Ты здесь одна одета как клоун.

— А-а-а…

— Кстати, что тебя заставило вернуть кошелек?

— Ну… вообще-то мне хотелось оставить деньги себе, но я подумала, что они принадлежат кому-нибудь вроде тебя, — ну понимаешь, что он, типа, тоже здесь пациент, потерял деньги и теперь в полной жопе. Короче, так оно на самом деле и вышло, так что я рада, что поступила честно.

— Вот оно как… Понятно. Что ж, ты совершила хороший поступок.

Он улыбнулся и ласково погладил меня по волосам. Я уже и припомнить не могла, когда папа в последний раз так улыбался. Уж точно он никогда раньше меня не хвалил и не гладил по голове. Да мы хоть раз вот так сидели и разговаривали с тех пор, как я стала янки?

В окне я видела ночное небо. Звезды обычно скрывались за облачной завесой, но сегодня погода выдалась ясной, и они ярко сверкали. Я вспомнила, что, когда была еще очень маленькой, мы всей семьей ездили к папиному другу, который жил в деревне неподалеку от Нары. Мы смотрели в ночное небо и, если замечали падающую звезду, загадывали желание, торопясь повторить его три раза, прежде чем она скроется из виду. Еще там была маленькая речушка. Летними ночами рядом с ней, излучая сияние, порхали светлячки. Чтобы вновь пережить волшебное очарование тех вечеров, мне было достаточно оживить в памяти только эту картину. Только теперь я поняла, что больше не слышу журчания той речушки, словно ее берега залили бетоном, а светлячки передохли. В какой-то момент мысли отца стали течь в одном направлении, а мои — в противоположном, поток обмелел, оставив после себя лишь высохшее русло. Но в ту ночь наши души снова слились воедино. Впервые за долгое время я почувствовала, что папа — близкий и дорогой мне человек.

К сожалению, это чувство счастья оказалось мимолетным, словно падающая звезда.

Папа согласился выступить поручителем одного человека, который, взяв большую ссуду, скрылся из города, оставив после себя кучу долгов. Отец прилагал все силы к тому, чтобы расплатиться с банком, но дела у него шли плохо, и ему пришлось обратиться за помощью к теневым ростовщикам. Не успел он и глазом моргнуть, как его компании стали терять все больше прибыли и уже едва могли свести концы с концами. Долги росли как на дрожжах, и ситуация вышла из-под контроля. Управление фирмами требовало непосредственного присутствия отца, а он все еще находился в больнице. Ему разрешалось покидать клинику пару раз в месяц, но даже в столь редкие моменты он мог позволить себе проводить дома лишь несколько часов. Вскоре он окончательно отошел от дел якудза. Насколько я понимаю, у него уже больше не было ни физических, ни душевных сил, равно как и денег, чтобы вести прежнюю жизнь.

Из-за такого невезения наша семья оказалась в настоящем аду. Проценты по кредитам достигали заоблачных высей. Гангстеры-ростовщики каждые десять дней увеличивали сумму долга на десять процентов, следующие десять дней рост долга составлял уже пятьдесят процентов, и так далее. Нас преследовали кредиторы, требовавшие выплат астрономических сумм. Была середина лета, на улице стояла такая жара, что плавился асфальт. Но громилы, которых посылали к нам ростовщики, плевали на все. Они сорвали у нас в доме все кондиционеры и свалили в кучу в гараже вместе с остальной бытовой техникой. Все это, конечно, происходило на глазах у соседей. Наш огромный американский холодильник опрокинули на пол, и теперь он лежал на боку с раскрытыми дверцами, обнажавшими пустые полки. Паркет настолько изуродовали, что доски торчали в разные стороны, и создавалось жутковатое впечатление, что пол шевелится.

Не пропуская ни дня, кредиторы врывались к нам в дом, распахивая двери или окна, и яростно на нас орали. Я знала, что спорить с ними бессмысленно, но однажды не выдержала. После того как один из этих мерзавцев обрушился с потоком ругательств на мать, я грохнула кулаком по кухонному столу:

— Да ты хоть знаешь, кому угрожаешь? Если вы, бараны, будете и дальше так разговаривать с моими родителями, то сильно пожалеете!

— Ах ты, малолетка ебаная! — гавкнул он мне в ответ.

Вот каково это было — остаться без денег. Мне хотелось плакать от отчаяния.

Зимой семью поджидал другой кошмар. Теперь нас мучил дикий холод. Единственным источником тепла в доме остался столик с обогревателем котацу [7], стоявший в моей комнате. Из окон, которые то и дело открывали громилы, дул ледяной ветер, и мы промерзали до костей. На-тян очень боялась одного из наших преследователей, который, приходя, рычал как бешеная собака.

— Сёко, мне страшно, — шептала она, прижимаясь ко мне.

— Он скоро уйдет. Давай пока спрячемся здесь.

Мы, как кошки, прижимались друг к другу и сворачивались калачиком под теплым котацу. Зажав ладошками уши, чтобы не слышать воплей и ругани агента, мы от всей души молились, чтобы он побыстрее ушел. На-тян тряслась от страха, а я вспоминала о тех временах, когда еще училась в начальной школе, а папа устраивал дома пьяные дебоши, которые столь же сильно пугали мою сестричку. Она точно так же, дрожа и плача, прокрадывалась в мою комнату и залезала на мой футон. Тогда, в детстве, я с уверенностью могла ей сказать, что утром все будет в порядке. Теперь же я была не уверена, что к нам вообще когда-нибудь вернутся спокойные дни. Я никак не могла помочь семье расплатиться с долгами, и злилась, осознавая собственное бессилие.

Как-то раз, в один из тех редких дней, когда папа был дома, он подошел ко мне, опустив голову:

— Сёко, это я во всем виноват. Я влез в долги, и теперь вам всем приходится расплачиваться. Я знаю, что сейчас нам очень трудно, но только, пожалуйста, не сдавайся.

— Я знаю, пап. Не волнуйся, все нормально.

Я понимала, как ему тяжело. Когда дела шли хорошо, в нашем доме было полно народу, однако сейчас нас приходили проведать только несколько близких друзей. По мере того как из нашего жилища постепенно вывозили мебель и другие предметы обихода, некогда уютный дом все больше и больше начинал производить впечатление необитаемого и покинутого. Казалось, мы жили среди декораций мыльной оперы — снаружи здание все еще казалось богатым и красивым, но на деле было лишь иллюзией, созданной специально для телевизионных камер.

Женщинам не полагалось знать о делах якудза, но я понимала, папе пришлось отойти отдел, чтобы спасти свою репутацию. Увязнув в долгах, он добровольно отказался от роли лидера банды. Он больше не мог сорить деньгами так, как полагалось настоящему якудза, и считалось, что он позорил славное имя своей преступной группировки. Да, конечно, ведь члены якудза должны быть сильными и могущественными. Но я никак не могла взять в толк, почему он, будучи главой банды, не мог воспользоваться своим авторитетом, чтобы избавиться от кредиторов. Должно быть, такому человеку, как мой отец, подобный поступок представлялся постыдным. Я могла проследить ход папиных мыслей, но все равно мне было грустно наблюдать, как некогда впечатляющая и грозная татуировка на его спине постепенно усыхает и становится крохотной и совсем ничтожной.

Все это произошло незадолго до того, как мне исполнилось семнадцать.

Пока у нас дома происходили все эти ужасы, мы, компания янки, однажды отправились потусить с парнем, которого незадолго до этого приняли в якудза. Поскольку он был новичком, его назначили присматривать за конторой, куда мы и явились, затарившись флаконами с растворителем. Все уже были изрядно под кайфом, когда вдруг неожиданно явился один из старших — парень по имени Накаути. Нам удалось быстренько припрятать все бутылки и пакеты, но мы ничего не могли поделать с запахом — в конторе сильно воняло. Накаути плюхнулся на кушетку и обвел нас насмешливым взглядом. Воцарилось неловкое молчание.

— Когда же вы, дурачье, наконец, повзрослеете? Если хотите побалдеть, так хотя бы пользуйтесь товаром поприличней.

С этими словами он извлек из сумочки на запястье шприц и квадратный пакет в четыре дюйма со «спидом», совсем непохожий на обычные пакетики в полдюйма, которые я видела прежде. Здесь действительно было много наркотика. Накаути небрежно швырнул свой «подарок» на стол.

— Слышь, ты, воды принеси! — скомандовал он приятелю, недавно вступившему в якудза, и тот кинулся со стаканом на кухню.

Накаути взял ножницы и отрезал от журнальной страницы уголок, чтобы воспользоваться им вместо ложечки. Все тут же выстроились в очередь за дозой, причем с таким видом, будто кололись всю жизнь. Я не знала что делать, но все выглядело так, словно ширнуться должен был каждый. С одной стороны, я не могла сказать «извините, я девочка хорошая, на „спидах“ не сижу», а с другой стороны, просто встать и уйти тоже не могла.

— Ты ведь тоже колешься, да? — спросила меня подружка Мицуэ, словно речь шла о чем-то совершенно заурядном. Она только что приняла дозу и, увидев, что я медлю с ответом, ухмыльнувшись, произнесла: — Только не говори мне, что никогда раньше не пробовала.

— Ну да, кололась, а что? — со злобой в голосе отозвалась я, напустив на себя вид опытной наркоманки. Я решила уколоться, не то мои друзья-янки подумали бы, будто я перетрусила. Мне хотелось, чтобы все считали меня крутой.

Последовав примеру других, я крепко сжала предплечье левой руки и хлопала по ней, пока не проступили вены, после чего подставила ее Накаути.

— Хорошая вена, — сказал он с улыбкой и вогнал мне в руку шприц. Когда игла примерно на треть углубилась в мою плоть, шприц стал наполняться кровью.

— Ладно, достаточно.

Как только я ослабила давление на руку, Накаути медленно до упора выжал шток, быстро выдернул иглу, после чего протянул мне салфетку.

— Спасибо, — сказала я, приложив ее к месту укола, и неожиданно почувствовала, как по всему телу словно прошла ледяная волна. Мне показалось, будто волосы у меня встали дыбом.

— Ну что, торкнуло? — спросил Накаути, наполнив шприц водой из стакана и опорожнив его в пепельницу.

— Не очень, — отозвалась я. Я толком не знала, как именно должна была себя чувствовать.

— Че, прикалываешься? Странно. Доза нормальная, должно было хватить. Наверное, ты просто крепкая. Я тебе еще вколю, ладно?

Накаути кивнул новичку из банды, чтобы он сменил воду в стакане и опорожнил пепельницу.

— Думаешь, этого хватит? — спросил он, насыпав порошка на записную книжку.

Я кивнула, надеясь, что выгляжу не настолько растерянной, какой я себя на самом деле ощущала. Накаути напустил на себя серьезный вид:

— Вот это доза реальная!

После второго укола меня словно молнией ударило — волна прокатилась от пяток до макушки.

— Ну че? Сейчас торкнуло?

— Ага! Совсем другое дело.

Подошла Мицуэ и посмотрела мне в лицо:

— Сёко, ты уверена, что тебе столько нормально?

— В самый раз. Не волнуйся.

Изрядно наколовшись стимуляторами, остаток ночи мы курили марихуану, смеялись и шутили. Однако где-то на рассвете я почувствовала, что задыхаюсь, а на тело, которое, казалось, до этого плыло по воздуху, навалилась невероятная тяжесть. Чувство исступленного восторга сменилось страшной мукой. Теперь я, наконец, начала понимать, почему ребята тогда, в девятом классе, были готовы на все что угодно ради дозы «спидов». Пока я об этом думала, у меня начался отходняк. Насколько я могла судить, друзья боролись с этим просто — делали себе новый укол.

Подошел Накаути, заметив мое состояние:

— Давай, кольнись еще разок. Там этого добра навалом.

— Да не, со мной все нормально. Я лучше сейчас домой поеду.

— Может, тебе лучше полежать немного?

— Не, спасибо за все, но я лучше пойду.

— Ладно, заходи, когда захочешь. Эй, слышь! Сёко уходит. Вызови ей такси.

— Будет сделано! — ответил его молодой помощник радостным голосом, который почему-то меня раздражал.

— Это тебе на дорогу, — сказал Накаути, сунув в карман моей жакетки купюру в десять тысяч иен. — Как доедешь, позвони мне.

— Обязательно, — ответила я слабым голосом.

Вскоре я услышала, как подъехало такси. Друзья сказали, что потусят здесь еще немного. Мне было все равно, единственное, чего хотелось, — как можно быстрее убраться из этого места. Я поспешно придумала отговорку, распахнула тяжелую железную дверь конторы и заползла в поджидавшую меня машину. Боялась, водитель что-нибудь заметит, поэтому изо всех сил старалась выглядеть спокойной и любезной. Казалось, мы ехали целую вечность.

Парадную дверь снова оставили открытой. Из дома до меня доносились крики агентов по взысканию долгов. Вот и снова я очутилась в аду — причем это даже не было галлюцинацией. Блин, ужас какой — и в собственном доме невозможно спрятаться! Я со всех ног, будто за мной кто-то гнался, бросилась к ближайшему телефону-автомату.

— Привет, это я, Сёко. Со мной все нормально, я дома.

— Это хорошо. Ой, Сёко, погоди. Накаути-сан хочет с тобой поговорить.

— Сёко? Рад тебя слышать. Слушай, ты чего так тяжело дышишь? Ты себя нормально чувствуешь?

— Да, все ништяк. Я не могла звякнуть тебе из дома, вот и побежала к телефону-автомату.

— Представить не могу, что ты смогла бежать в таком состоянии, — рассмеялся Накаути.

— Спасибо тебе за замечательную ночь.

— Да не за что, никаких проблем. Слушай, загляни ко мне на днях, договорились? Не хочешь одна — приходи с Мицуэ. По рукам?

— Спасибо. Ладно, пока.

Я повесила трубку и побрела к дому. Дорога поднималась на небольшой холм, но, когда я взобралась наверх, мне показалась, я покорила высокую гору.

Вернувшись домой, я обнаружила на полу осколки любимой маминой вазы и опрокинутую подставку для цветов. Какая разница, под кайфом я или нет, — моя жизнь все равно была кошмаром.

Мертвая от усталости, я начала расставлять туфли на стойке, зная, что они в итоге все равно полетят на пол. Потом подняла подставку для цветов и стала собирать осколки, чувствуя слабость и головокружение. Что ж… Я пыталась сбежать из одного ада и оказалась в другом аду — мире сильнодействующих наркотиков. После этого в те немногие разы, когда папа заходил домой, я больше не могла смотреть ему в глаза.

В ту зиму, когда стояли самые лютые холода, кредиторы стали появляться все чаще, а вели они себя при этом еще более решительно и бесцеремонно. Устав от постоянных домашних разборок, я решила пойти с Мицуэ в гости домой к Накаути.

Как только он открыл дверь и предложил нам войти, моя подруга тут же впорхнула внутрь и пошла по квартире так, словно бывала здесь уже миллион раз. Она подошла к окну и плюхнулась на диван из ротанга.

— Сёко, хочешь «спидов»? — спросила она.

— Ты уверена, что можно? — спросила я, помедлив.

— О чем это вы тут разговариваете? О том, за чем пришли, точно?

Накаути рассмеялся, увидев, как мы перешептываемся с Мицуэ.

— Сёко, расслабься, будь как дома. Бери пример с Мицуэ. Она-то здесь постоянно вертится.

Чтобы доказать справедливость его слов, Мицуэ встала, отправилась на кухню и вернулась со стаканом воды. Сначала укол сделали ей, потом наступила и моя очередь.

С этого дня мы регулярно собирались втроем, чтобы полетать на амфетаминах. Я никогда не слышала, что Накаути и Мицуэ встречаются, но между ними явно что-то происходило, поэтому после дозы я никогда не оставалась с ними надолго.

Однажды мы, как обычно, ширнулись, но потом Накаути вдруг сказал, что ему надо выполнить кое-какое поручение. Мицуэ тоже принялась натягивать туфли:

— Ой, Сёко, ты извини, но мне надо сейчас бежать. Ничего если ты посидишь здесь и подождешь меня? Может быть, Накаути-сан быстро вернется.

— А ты надолго?

— Честно говоря, не очень. Может, пока ждешь, поиграешь в приставку?

— Ладно, до встречи!

В поведении Мицуэ было нечто странное, и я почувствовала легкое беспокойство. Накаути вернулся примерно через полчаса. Я сидела в соседней комнате и играла в «нинтэндо», как вдруг из кухни донесся его голос:

— Эй, Сёко, хочешь еще дозняк?

Он вогнал иглу мне в левую руку, которую я перехватила правой. Кровь, показавшаяся в шприце, была гуще и темнее, чем сегодня утром.

«Спасибо, Марио!» — «нинтэндо» сыграла знакомый мотивчик.

Мне уже столько раз удавалось спасти в этой игрушке принцессу, что она должна была находиться в полнейшем восторге. Меня тошнило от игры, но надо было чем-то себя занять, отвлечься от мысли, что я одна в квартире с Накаути и жду Мицуэ, которая, похоже, забыла, что собиралась вернуться.

— Может, оторвешься от джойстика, и перекусим? — предложил Накаути, заметив мое беспокойство.

— Спасибо, я не голодна. Думаю, мне лучше…

— Да куда торопиться-то? Почему бы тебе не поесть перед уходом?

— Мицуэ что-то сильно задерживается. Знаешь, пожалуй, я лучше поеду домой.

— Да ее вообще нет смысла ждать.

— Чего?

— Мицуэ вообще не придет. Давай-ка пока перепихнемся.

— Ты чего, козел??? Руки убрал, да? — Я попыталась вскочить, но он не дал, со страшной силой прижав меня к полу.

— Пусти!

— Не рыпайся, сука!

Он рывком распахнул на мне блузку и сдвинул вверх лифчик.

— Не надо, я не хочу!

— Ну Мицуэ-то не возражала…

— Я не Мицуэ. Пусти!

— Делай что сказано, сука!

Он закатил мне затрещину, задев по левой щеке массивным кольцом. Я почувствовала во рту металлический привкус крови. С леденящим ужасом поняла, что Накаути собрался меня изнасиловать, но ничего не могла с ним сделать.

Я почти потеряла сознание от страха, когда кто-то забарабанил в дверь:

— Открой мне, Накаути-сан! Сёко, ты там?

— Мицуэ! — заорала я, собрав последние силы, оттолкнула Накаути и кинулась к дверям.

— Блядь, какого хуя она вернулась?

Как только Накаути открыл дверь, я выбежала в ночь, даже не потрудившись надеть туфли. Я отправилась домой босиком, чувствуя под ногами холодный асфальт, скрестив на груди руки, чтобы прикрыть разорванную одежду.

Мицуэ позвонила на следующий день:

— Сёко, это ты? Прости за вчерашнее.

— Да какое, на хер, «прости»?!!

— Мне честно-честно очень стыдно. Я просила его этого не делать, правда, просила, но… — она стала всхлипывать.

— Я не желаю тебя слушать. Пока. И не звони мне больше!

А она еще называлась моей подругой… После этого случая я перестала видеться с Мицуэ и ее приятелями и начала тусоваться с другой компанией. Мы регулярно ширялись.

Каждый день к нам домой наведывались самые разные кредиторы, однако так получилось, что одним из наиболее частых гостей стал старый знакомый отца. Его звали Маэдзима, и он раньше состоял в якудза. Будучи ростовщиком, Маэдзима сколотил неплохое состояние, а в прошлом у них с отцом даже были какие-то общие дела. По иронии судьбы, одним из громил, которых он привел с собой, оказался мой кореш по наркотической тусне по имени Кимура.

Однажды, когда они уходили, Кимура чуть слышно мне прошептал: «Пока», и виновато улыбнулся. Это не ускользнуло от внимания Маэдзимы.

— Кимура, ты знаешь эту малышку?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Сёко.

— Так это ты Сёко? — Маэдзима в изумлении рассмеялся.

— Да.

— Хм. Зря ты валяешь дурака. Доставляешь родителям много проблем.

Маэдзима был одет в изысканный дорогой костюм, а его взгляд вселял страх. Я вежливо кивнула в ответ и отправилась к себе в комнату. Почти сразу же мне позвонил Кимура:

— Сёко, ты можешь выйти?

— Ты один?

— Нет, с Маэдзимой-сан.

— Тогда ни за что.

— Слушай, да ладно тебе. Маэдзима-сан велел мне пригласить тебя на ужин.

— Слушай, Кимура-кун, придумай что-нибудь, отмажь меня, ладно?

— Ладно тебе, Сёко! Я тоже пойду. Все будет нормально.

— Был бы ты один, тогда другое дело. А так — извини.

Это была не отговорка. Я боялась встречаться с Маэдзимой. После этого случая Кимура продолжал мне названивать, всякий раз приглашая на свидания, но каждый раз мне удавалось отмазываться. В конце концов Маэдзима позвонил мне сам:

— Сёко, ты же торчишь, так? В семь часов выйдешь из дома, ладно?

Я не могла отказаться. На самом деле я как раз вернулась домой и уже была под кайфом. Мысль о том, что Маэдзима сдаст меня родителям, приводила меня в ужас.

Я повесила трубку и побежала краситься. В семь часов, как мне и было велено, ждала у ворот. «Мерседес-Бенц» Маэдзимы приехал точно вовремя. Я села на пассажирское кресло, и Маэдзима, не говоря ни слова, тронул машину с места. Набравшись храбрости, я спросила, куда мы едем.

— Я знаю тут неподалеку новую гостиницу с караоке в номере. Что скажешь? — спросил он, искоса посмотрев на меня и положив мне руку на колено.

— Какого хуя? Останови машину!

— Ты знаешь, сколько должен твой отец? — спросил Маэдзима, продолжая спокойно вести машину.

— Уверена, что немало.

— «Немало» — это еще очень мягко сказано. Начнем с того, что он задолжал мне просто до хуя.

— Что, правда очень много?

— Ага. Целую кучу денег. Короче, Сёко, лапочка, ты и вправду хочешь увидеть, как все эти долги доведут твоего отца до края? — Его голос сделался елейным.

— Нет.

— Бьюсь об заклад, тебе тоже приходится несладко.

— Это точно.

— Я могу существенно облегчить вам жизнь.

— Серьезно?

— Ну да. Я не заставлю тебя делать ничего такого, что тебе не понравится. Ну… так как? Все еще хочешь, чтобы я тебя высадил?

Я покачала головой.

— Я слыхал, ты на «спидах». У меня сейчас есть с собой.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Прошло уже немало времени с тех пор, когда я в последний раз ощущала запах дорогих кожаных кресел. Вскоре мы приехали в типичный «отель для влюбленных». Этот был построен в форме замка и опутан неоновыми огнями — выглядело на редкость безвкусно. Маэдзима заехал на стоянку, вход в которую был задернут занавесом из черного винила, чтобы посетители могли сохранить инкогнито. Поначалу я решила пойти с ним, но в последний момент поняла, что просто не могу выйти из машины.

Маэдзима наклонился через меня и открыл пассажирскую дверь:

— Не будь ребенком. Вылезай!

Я не сдвинулась с места.

— Ты что, Сёко, совсем мне не веришь?

— Верю, конечно… просто…

Как только мы вошли в гостиничный номер, Маэдзима стянул с себя галстук и велел мне подать ему воды. Я наполнила в ванной комнате стакан и принесла его Маэдзиме. Затем я закатала рукав и приготовила вену. Маэдзима наполнил шприц и умело вогнал его мне в руку. Потом сделал укол себе, после чего встал.

— Я приму ванну, — объявил он.

Встав, он аккуратно опустил рукав и принялся расстегивать рубаху. Я быстро промыла шприц в рукомойнике, после чего повесила костюм Маэдзимы на вешалку. Пустив воду, поспешила к телевизору.

— Иди сюда, — позвал Маэдзима из ванной комнаты.

— Чего?

— Лезь ко мне в ванну.

Я никогда прежде не принимала ванну с мужчиной и настолько смутилась, что у меня заполыхали щеки. Держа перед собой полотенце, я вылила на себя воду, после чего залезла в ванну, стараясь встать к Маэдзиме спиной.

— Ты когда-нибудь трахалась под кайфом?

— Нет…

— У-у-у-у, малыш, тогда ты вообще ничего еще в жизни не испытала. Сейчас я тебе все покажу. А ну-ка тащи сюда свою сладенькую попку.

— Помнишь… о чем мы говорили раньше… о моем отце…

— Об этом позаботятся, не волнуйся. Просто расслабься. Хочешь стать моей девушкой?

— Ммм… Да.

— Ну вот и славно, вот и хорошо. Только… Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никто не должен знать?

Когда я ответила утвердительно, он фыркнул от смеха, сграбастал меня за грудь и так глубоко засунул язык мне в рот, что я чуть не задохнулась.

— Сядь сюда.

После того как мы вылезли из ванны, Маэдзима заставил меня сесть на стоявший рядом низенький деревянный табурет и принялся намыливать мне все тело от макушки до кончиков пальцев. У него на спине была татуировка — мерзко выглядящий персонаж театра кабуки, которого оплетал кольцами дракон. Я смотрела на татуировку сквозь пар, клубившийся в ванной, и казалось, его выдыхает именно этот дракон. Мне чудилось, что я вижу дурной сон. Когда Маэдзима приблизил свое лицо к моему, я крепко зажмурилась.

Приняв ванну, Маэдзима сделал себе еще один укол. Он велел мне последовать его примеру, и, когда я выставила вперед левую руку, он выбрал ту же вену, что и в первый раз, и вогнал в нее иглу. В то самое мгновение, когда он выдернул шприц, на секунду у меня все потемнело перед глазами, и я пришла в ужас, подумала, что ослепла. После этого я могла только лежать на постели, не в силах даже пошевелиться. Маэдзима все перепробовал, но тело не отвечало на его ласки, и в итоге он сдался. Последнее, что я помню, это как он бесцельно шатался по номеру, а потом я провалилась в пустоту. В себя пришла только утром.

— Учитывая, что ты должна была стать просто диким зверем, похоже, ты не особо хороша в постели. Я угадал? — самодовольно ухмыльнулся он. — Ну ладно, не расстраивайся, тебя будет учить настоящий профессионал. После того как мы с тобой, малышка, переспали под «спидами», ты больше никогда не сможешь трахаться по-другому.

Я знала, что он лжет. Я его не любила, так как же секс с ним мог приносить мне удовольствие?

Начиная с того вечера, мы ездили в «отель для влюбленных» почти каждую ночь. Там мы кололись и после этого занимались сексом. Поначалу я лежала неподвижно, не чувствуя ничего, кроме отвращения, но однажды ночью мое тело стало отвечать на его ласки. Я почувствовала прилив возбуждения, а, когда он вошел в меня, вся кровь, что бежала в моих венах, казалось, хлынула к одной точке, и я ощутила, как мне становится все жарче и жарче. Я поймала себя на том, что вцепилась в Маэдзиму и кричу от наслаждения.

До встречи с ним я занималась сексом без особого энтузиазма, просто поскольку этим положено было заниматься. Даже несмотря на то, что некоторые парни проявляли ко мне искренний интерес, после постели отношения с ними заканчивались. Ко мне никто никогда хорошо не относился — я успела несколько раз переспать со случайными знакомыми, которые даже не являлись моими парнями. Только сейчас я узнала, что значит испытать оргазм.

Начиная с этого момента, когда Маэдзима делал мне укол, мне было достаточно увидеть кровь в шприце, чтобы возбудиться.

— Трахни меня. Ну же, мне так хочется, — молила его я, и мы занимались сексом всю ночь.

Вне зависимости от количества уколов, которые я себе делала, я не позволяла называть себя наркоманкой. В моей тусовке несколько ребят подсели на «спиды», и мы перестали им доверять. С ними проводили время только другие наркоты. Когда с тобой разговаривает наркоман, единственное, о чем ты думаешь, это то, что он, наверное, под кайфом и несет всякий бред, и пропускаешь его слова мимо ушей. К тому же дурные слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Даже если ты к этой дряни и пальцем не притрагивался, но, если кто-то решил пустить о тебе сплетню, с тобой, считай, все кончено. Никто не хотел держать у себя в друзьях подсевших на амфетамины.

Один их моих приятелей без конца ширялся, и в итоге у него съехала крыша. Он вбил себе в голову, что его девушка ему изменяет, и поджег ее дом. Он резал себя ножом для вскрытия коробок и занес какую-то заразу. Целыми часами он давил прыщи (а они почти всегда появляются у тех, кто колется стимуляторами), пока кожа не покрылась гнойниками и нарывами. Он всерьез считал, что за ним кто-то шпионит, поэтому заклеил окна в доме оберточной пленкой. Электрические приборы держал отключенными от сети, полагая, что таким образом помешает неведомым врагам прослушивать его дом. Ему казалось, будто он слышит, как соседи говорят про него всякие гадости. Босой, размахивая зажатым в руках ножом, он выбегал за дверь, но там, естественно, никого не было. По улице он шел крадучись, то и дело оглядываясь через плечо, убежденный, что за ним кто-то следит. Когда сидел за рулем, постоянно, словно одержимый, поглядывал в зеркало заднего вида на машину, едущую за ним. Как это ни смешно, но он часто укрывался в полицейском участке, так как верил, что его преследует якудза.

Среди любителей поторчать новости разлетались со страшной скоростью: кого посадили, на кого выдан ордер, кто находится под следствием и кого, следовательно, нужно избегать, в чьем доме проводили обыск. В каких точках товар лучше не брать — там к нему примешивают слишком много всякого дерьма. Где лучше затовариваться, кто недавно подсел, кто — завязал…

Я не желала этого слышать, не желала этого видеть, не желала об этом знать. Я не хотела, чтобы узнали о моем позоре, и не хотела становиться одной из них.

Однако, когда я ширялась с Маэдзимой, наркотик помогал мне забыть о кошмаре, который творился у меня дома. Каждый раз, оказавшись там, я глядела на плачущую мать, которая с ужасом слушала, как в дверь ногами грохочут сборщики долгов; чувствовала, как в меня испуганно вцепляется На-тян, и мне не терпелось поскорей увидеть в шприце собственную кровь и знать, что я вот-вот забудусь, убежав от реальности.

Игла впилась мне в руку, но, когда Маэдзима уже был готов ввести наркотик, он неожиданно потерял вену.

— Блядь, у тебя вены постоянно уходят! Никак попасть не могу.

Он выдернул иглу и принялся хлопать меня по руке, пока та не онемела. Наконец вена снова проступила. Когда Маэдзима опять вогнал иглу, шток качнулся назад, показалась темная кровь, словно грязная пена на загаженной реке, и я почувствовала, как мое тело будто закачалось на волнах.

— Ну что? Вставило?

— Угу.

— Много же тебе сейчас надо! Столько же, сколько и мне.

Я вздохнула и прикурила ему сигарету.

— Снимай одежду и прыгай сюда, — приказал Маэдзима, отбросив покрывало на кровати.

Я изо всех сил прижалась к нему и пробормотала:

— Как же я тебя хочу…

— Да, ты мне тоже начинаешь нравиться, Сёко.

Прошептав мое имя, он сунул мокрый язык мне в ухо. Почему-то вспомнился звук плещущейся воды, как я в детстве резвилась в бассейне у дома и в какие игры мы играли с Маки. Она подговаривала меня попробовать задержать дыхание и проплыть весь бассейн под водой. Мне нравилось — создавалось ощущение, словно я попадала в другой мир.

Эй, уроды, если вы тронете мою сестренку хоть пальцем, вы у меня получите!

Она всегда спасала меня от издевательств. Зачем тебе друзья, если с тобой старшая сестра? Образ Маки стал таять…

— Ну как, малышка, тебе хорошо?

— Ох, очень… Только не останавливайся.

И вновь на меня волной нахлынули воспоминания, на этот раз о том, как мы кормили карпов, живших у нас в пруду. Они всегда устремлялись к берегу, заслышав звуки моих шагов.

Да успокойтесь вы! Еды хватит всем. Поднимая брызги, карпы в неистовстве налезали друг на друга, желая добраться до маленьких катышков корма. Я каждый день кормила наших рыб, и мне нравилась эта приятная обязанность.

Детские воспоминания стали отступать перед омерзительной реальностью. Поначалу сознание словно плыло по волнам, тогда как я сама лежала на круглой кровати в «отеле для влюбленных», но потом я начинала сопротивляться, неожиданно обнаружив, что проваливаюсь в какой-то мрачный зловещий сумрак.

Глава IV Любовники

Я устроилась работать в маленький бар неподалеку. Смена два раза в неделю по четыре часа. И вскоре стала встречаться с одним из клиентов. Син был на восемь лет старше меня и совсем недавно начал свое собственное дело, однако уже был женат. Таких, как он, я никогда прежде не встречала. Хладнокровный, невозмутимый, абсолютно уверенный в себе мужчина немедленно пленил мое сердце. Я думала о нем целыми днями, но встречи все откладывались, и я часами ждала его звонка. Время шло, я начинала психовать все больше. Потом раздавался звонок, я с радостью хватала трубку, но восторг тут же сменялся отчаянием, если выяснялось, что это не Син. Я так сильно сходила по нему с ума, и порой мне чудилось, что я лопну, если не расскажу ему о своей любви. Но с другой стороны, мне казалось, что я должна вести себя как взрослая и относиться к нашей связи спокойно и рассудительно. Страшно хотелось провести с ним ночь, ну хотя бы разок, но я догадывалась, что если буду на него давить, то вовсе потеряю. Поэтому я держала рот на замке.

Поскольку теперь я была занята Сином, то делала все от себя зависящее, чтобы избежать встреч с Маэдзимой, но он продолжал мне названивать и требовать свидания. Я пришла к выводу, что бегать от него вечно у меня не получится, поэтому согласилась, как обычно, подождать его рядом с домом — пусть он меня заберет. Как только я села в машину, то глубоко вздохнула и сказала ему правду:

— Знаешь, я встретила другого.

— И что?

— Я больше не могу с тобой встречаться.

— Кажись, я чего-то не понимаю. Ведь это ты в меня втрескалась и так хотела со мной встречаться, что я, наконец, сдался и согласился стать твоим парнем…

— Так, значит, ты не против, если мы расстанемся?

— Об этом не может быть и речи, — резко ответил Маэдзима. Он закурил и стал раздраженно притоптывать ногой.

— Пожалуйста. Умоляю…

— Ну ладно, если уж ты так в него влюбилась, валяй, можешь с ним встречаться.

— Ты уверен? Ты не будешь возражать?

— Сучка тупая! Неужели до тебя не доходит, что так мне даже лучше?

— Ты о чем?

— А ты не понимаешь?

— Хочешь сказать, что, если у меня будет другой парень, у моих предков будет меньше шансов пронюхать о тебе?

— Ну наконец-то доперло.

— Ладно, теперь отвези меня домой.

— Погоди, малыш, полегче! Не волнуйся, отвезу тебя прямо домой. Ты не будешь возражать, если я между делом ляпну папочке, что его дочка — наркоша, плотно севшая на «спиды»?

— Тогда ты, как и я, будешь по уши в говне.

— Вряд ли. Не думаю. Я скажу, что поймал тебя со шприцом в компании этих недоносков и в целости и сохранности довез до дома. Думаю, они просто слов не найдут, чтобы отблагодарить меня. Как ты считаешь?

— Слушай, только отца в это дело не вмешивай. Он тебе полностью доверяет.

— Еще бы он не доверял! Он и так по уши в долгах и вламывает по-черному, чтобы с ними расплатиться. Не сомневаюсь, известие о том, что я трахаюсь с его ненаглядной Сёко, убьет его наповал.

— А что если я ему все расскажу?

— Валяй! Ему и гроша больше взять неоткуда. Если бы не я, с ним бы уже окончательно разделались. Я думал, Сёко, ты это понимаешь лучше, чем кто-либо другой.

— Да уж…

— Так, значит, договорились, мы не расстаемся.

— Но я не могу…

— Что ты лепишь? Кто под дурью просит «трахни меня», «трахни меня», будто вот-вот разревется, если я не трахну?

— Заткнись!

— Слышь, малыш, пасть на меня не разевай, ладно?

Мне больше нечего было сказать…

Среди моих подруг никто, кроме меня, не встречался с женатыми мужчинами. Другие девушки могли спокойно, взявшись за руки, ходить со своими парнями по улицам, вязать им на день рождения свитера и шарфы и носить в бумажниках фотографии, на которых они снимались в момент поцелуя. Молодые люди встречали моих подруг после школы в старых спортивных машинах, выкрашенных распылителями. Я же никогда и ни при каких обстоятельствах не могла появиться на людях ни с Маэдзимой, ни с Сином. Я не могла никого с ними познакомить, никому не могла о них рассказать. Жизни моих друзей были для меня не ближе, чем луна, на которую я смотрела из окна, находясь в центре предварительного заключения. Казалось, меня снова заперли в клетке.

Поздними вечерами, когда Син высаживал меня у дома, я всякий раз мечтала о том, чтобы мы могли хотя бы еще чуть-чуть побыть вместе. Мне было очень трудно открыть дверь и войти внутрь. Прежде я никогда не испытывала подобных чувств. Даже если Син не воспринимал наши отношения всерьез, это ничего не меняло — я просто хотела быть с ним.

На мое восемнадцатилетние Син преподнес мне совершенно невероятный подарок. Мы как раз катались на машине, когда он вдруг остановил автомобиль возле новенького многоквартирного дома и велел мне выйти. Я зашла вслед за ним в кабину лифта, мы поднялись на пятый этаж. Подойдя к дверям угловой квартиры, Син вытащил из кармана два ключа и вручил один мне.

— Давай, открывай.

Я сунула ключ в замочную скважину. Раздался щелчок, и дверь распахнулась.

— Глазам своим не верю! Это что, мне?

— Да, малышка. О квартплате и счетах не беспокойся. Я обо всем позабочусь. Почему бы тебе не бросить работу?

— Но я…

— Тогда мы сможем выкроить больше времени для свиданий.

— Значит, если я уволюсь, ты сможешь по вечерам приезжать сюда и навещать меня?

— Точно. Я смогу сюда заскакивать по дороге с работы, хотя бы на несколько минут.

— Ты серьезно? Значит, я могу здесь жить?

— Считай, это подарок нам обоим. Тебе было непросто, но думаю, мы сможем начать новую жизнь…

В общем, с днем рождения, — он заключил меня в объятия и крепко прижал к себе.

Наш секс с Сином был полон нежности и теплоты. Только занимаясь с ним любовью, я чувствовала хотя бы что-то общее между собой и подружками и не завидовала их отношениям со своими парнями. Все то удовольствие, которое я получала от секса с Маэдзимой, было связано с наркотиками, деньгами и предательством родителей. Когда я трахалась под кайфом, то все, чего хотела, все, что мне было нужно, все, на чем я могла сосредоточиться, ограничивалось физическим удовольствием, которое я получала вместе с наркотическим дурманом. Иными словами, я не могла заниматься с Маэдзимой сексом, не будучи при этом под кайфом. С Сином все стало совершенно иначе. Он был единственным из всех, кого я знала, кто оказался способен любить такую оторву как я, однако после секса всегда отправлялся домой. В глубине души я знала, что не нужна ему, и каждый раз, когда видела, как он уходит, у меня на глаза наворачивались слезы.

На следующий день я быстро собрала все свои вещи и начала жизнь содержанки. Казалось, мне удалось убежать от Маэдзимы. Но, к сожалению, вскоре у Сина появилось еще больше дел, чем прежде, и он неделями не появлялся у меня в квартире, а порой даже и не звонил. Какая ирония! Ведь он купил ее как раз для того, чтобы мы могли проводить вместе больше времени. Мне до смерти хотелось ширнуться, но я сжимала зубы и пыталась в одиночку перебороть это желание. В квартире стоял тот особенный запах свежей краски, который можно ощутить в новых зданиях. В моем жилище было мало мебели, поэтому оно казалось холодным и пустым.

Однажды, едва выйдя из дома, я услышала, как знакомый голос окликнул: «Эй, Сёко!» Я застыла как вкопанная. Несомненно, Маэдзиме не составило особого труда меня разыскать. Он резко остановил черный «Мерседес» рядом со мной:

— Садись.

Я покачала головой.

— Делай, блядь, что сказано, поняла? На этот раз я послушалась.

— В чем дело? Что, не хочешь уколоться?

— Не приезжай сюда больше, хорошо?

— Чего ты, блядь, гонишь? Можешь встречаться с кем хочешь! Но я же знаю, ты хочешь встречаться и со мной тоже. Я ведь прав, малышка?

Совсем как в первый наш вечер, по дороге в «отель для влюбленных» я не проронила ни слова. Однако как только мы переступили порог номера, я попыталась поговорить с ним. Наверное, это было напрасно — Маэдзима и так весь кипел от злости.

— Слушай, я и вправду больше не хочу с тобой встречаться.

— Кончай нести эту хуйню! — Маэдзима схватил со стола пепельницу и швырнул в меня.

Я совсем не ожидала этого и не успела отскочить. Тяжелая стекляшка попала мне прямо в лоб, вырвав кусочек кожи. Когда Маэдзима увидел, как я тщетно пытаюсь отереть струи крови, заливающие мне глаза, он протянул руку, чтобы помочь.

— Да отъебись ты от меня! — заорала я, оттолкнув его руку прочь.

— Сёко, малышка, видела бы ты выражение своего лица — ты и вправду пошла в отца. Ладно, слушай сюда. Больше я не буду к тебе заезжать. Все? Успокоилась?

— Я тебя ненавижу!

— Если ты так запела, твоей семейке придется заплатить мне все деньги, что она задолжала, — сказал он. В его голосе зазвучала угроза. — Будешь передо мной выебываться — пожалеешь!

Я молча всхлипнула.

— Впредь я не желаю видеть такое выражение на лице моей девушки. До тебя дошло?

— Да…

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания, — с искаженным яростью лицом Маэдзима принялся готовить шприц. — Руку! — скомандовал он.

— Не хочу…

— Решила все-таки повыебываться?

Он схватил со стола стакан с водой, швырнул его в меня, а потом ударил в живот. Я упала на пол, ударившись рукой о разбитый стакан. Куски стекла вонзились в кожу. Боль была невыносимой, но я продолжала лежать, прижав одну ладонь к животу, а другой размазывая кровавые потеки на полу. Мне казалось, экзекуция закончена, но Маэдзиме было этого мало.

— Никогда не зли меня больше! — Он схватил термос с горячей водой, стоявший рядом с чайником, и швырнул его на пол. Кипяток брызнул мне на руку, обварив кожу между безымянным пальцем и мизинцем.

Пошатываясь, я встала и нетвердой походкой отправилась в ванную. Посидела, подставив обваренную конечность под струю холодной воды, вынимая из ладони острые осколки. Сдернула с подставки пару полотенец, перевязала порезы и вытерла кровь со лба. Потом, не обращая внимания на боль, вернулась в комнату и стала подбирать стекло с пола, в то время как Маэдзима спокойно сидел на диване и делал себе укол. Едва я увидела иглу, как пальцы у меня на ногах непроизвольно поджались, а ладони вспотели. Я знала, что должна сопротивляться, но мне так хотелось ширнуться.-..

— Блядь, попасть не могу! Дай левую руку… Туже! — дождавшись, когда покажется вена, Маэдзима вогнал в нее содержимое шприца.

— Ну как? — Голос Маэдзимы звучал словно далекое эхо. — Бьюсь об заклад, ты уже успела возбудиться…

Я не стала дожидаться, пока он закончит фразу, и бросилась к нему.

— И чего ты от меня, малышка, хочешь?

— Трахни меня.

— Извини, что-то я не расслышал. Можно чуть погромче?

— Трахни меня. Скорее! Ну пожалуйста…

— Вот с этого и надо было начинать. Ты же знаешь, что сама будешь меня просить об этом через минуту после укола.

— Да.

— А ты несешь всякую херню. Расстанемся, мол…

Крепких объятий уже было для меня достаточно, чтобы издать стон.

— Я ведь на самом деле нужен тебе. Правда, Сёко?

Мне было отвратительно слышать такие слова от человека, который предал моего отца, но я ничего не могла с собой поделать.

Гадкий утенок, над которым издевались в школе; невинное дитя, которое чуть не изнасиловал Мидзугути; послушная дочь, помогавшая матери наводить порядок в доме после разгрома, учиненного отцом в приступе ярости; маленькая девочка, всегда тщательно следившая за собой, чтобы не разозлить папу… Ни один из этих образов не являлся моим истинным лицом. Я привыкла думать о событиях своего детства так, словно они были пережиты не мной. Так мне казалось гораздо проще. Но в результате я слишком часто меняла маски, поэтому сейчас уже не могла сказать, которая из тех Сёко была настоящей. Я могла отключить сознание и душу от тела, утонуть в наслаждении, которое получала от Маэдзимы и «спидов». Но все же каждый раз, когда пропитанное наркотическим дурманом свидание с Маэдзимой подходило к концу, и блаженство отступало, я не ощущала в душе ничего, лишь пустоту и чувство вины перед Сином.

— Не могу я так больше.

Маэдзиме, казалось, было совершенно наплевать.

— Вы с этим парнем все равно расстанетесь. Это лишь вопрос времени. Он все равно не сможет удовлетворить такую шлюху как ты, — Маэдзима рассмеялся.

Вопрос времени… Сейчас больше всего на свете мне хотелось проводить время с Сином.

Вскоре после этого впервые за долгое время ко мне на квартиру заехал Син и сразу же заметил, что со мной что-то не так.

— Сёко, покажи мне руку, — приказал он. Схватив меня за запястье, он рванул вверх рукав. На моей тощей руке сразу же бросались в глаза трассы-предательницы — следы от уколов.

— Значит, ты колешься! О чем, черт возьми, ты только думаешь? — Я впервые увидела, как Син утратил над собой самообладание. — Поверить не могу, что ты принимаешь наркотики!

— Я хочу завязать, но не могу соскочить. Пожалуйста, помоги мне, — я закрыла лицо ладонями.

Син обхватил меня руками и крепко прижал к себе.

— Слушай, Сёко, я знаю, что ты встречаешься с кем-то еще. Какое право я имею запрещать тебе видеться с ним? Но колоться! Пожалуйста, обещай мне, что ты с этого дня завязываешь.

— Прости меня.

— Я люблю тебя, Сёко. Правда, очень люблю, — именно это мне и нужно было услышать. — Когда меня нет рядом, я очень за тебя волнуюсь, но я не могу все время быть с тобой. Мне очень бы этого хотелось, но сейчас я и вправду не могу. Пожалуйста, пойми меня.

Я неохотно кивнула. Я понимала. Когда Син был мне нужен, его никогда не оказывалось рядом. За две недели дело порой ограничивалось одним-единственным звонком, поэтому в наших отношениях зияло слишком много незаполненных лакун. Мне казалось, что я его жду целую вечность, а потом, когда он, наконец, приходил, время, что мы проводили вместе, пролетало в один миг. Я всегда боялась отпустить его руку, так как никогда не знала, когда она снова окажется в моей ладони.

Бывали и радостные мгновения. Мне нравилось слушать, как он называет меня по имени и держит в объятиях. Когда я гуляла одна, город казался серым и скучным, но, если рядом был Син, у меня обострялись все чувства. Весной я замечала, как легкий ветерок играет с лепестками цветущей сакуры. Летом слышала перезвон колокольчика «музыки ветра», напоминавшего мне о тех временах, когда мы с мамой и папой сидели на крыльце дома, наслаждаясь вечерней прохладой. Осенью нас окружал тяжелый, густой запах цветущих османтусов. Когда Син звонил мне зимой, я с радостью ждала его на улице, выдыхая белые облачка пара, а мои уши пощипывало от холода. Однажды он особенно сильно опоздал, но я все равно ждала его на улице, пока он не приехал.

— Извини, все никак не мог уйти. Зачем же ты ждала на улице? Так можно совсем замерзнуть, — Син, обхватил руками мое окоченевшее тело.

— Обними меня сильнее… Не отпускай…

— Сёко, я знаю, как тебе это все тяжело, но поверь, я очень люблю тебя. Обещай мне, что никогда меня не бросишь. Я не могу оставить жену, но и не могу не видеться с тобой. Я такой эгоист…

— Нет, ты не эгоист. Это я эгоистка, — так или иначе, я постоянно обманывала Сина.

— Сёко, — он обхватил мое лицо ладонями и нежно поцеловал.

Медовый месяц с наркотиками закончился. Теперь я плотно сидела на «спидах», и мое измученное тело больше не могло без них обходиться. Но особенно меня пугало то, что Маэдзима начал срываться. Всякий раз, когда ему не удавалось со мной связаться, он тут же взрывался и, отыскав меня, запирался со мной в «отеле для влюбленных» на два-три дня. Мне не дозволялось даже шагу ступить за пределы номера. Он швырял меня на кровать, а потом долго нудел о том, что я его избегаю. Когда я пыталась ему отвечать, он обзывал меня лгуньей и избивал.

Однажды, когда Маэдзима, как обычно, меня бил, он вдруг остановился:

— Даже, блядь, не думай о том, чтобы дотронуться до телефона, пока я не вернусь, — рявкнул он. После чего захлопнул за собой дверь, а я осталась лежать на кровати, стеная от боли.

Маэдзима вернулся через несколько часов, держа в руках бумажный пакет с покупками. Мы, как обычно, укололись, но затем он вдруг взял пояс от халата, которым мы обычно перевязывали предплечья, чтобы проступили вены, и связал им мне руки.

— Что ты делаешь? Отпусти!

— Хочешь попробовать это? — Кинув на меня плотоядный взгляд, он извлек из бумажного пакета вибратор и бутылочку со смазкой.

— Ни за что!

— Давай, крошка, ты же знаешь, что сама этого хочешь.

— Уйди от меня, извращенец! — заорала я и получила удар по лицу. Раздался тошнотворный хруст, в ухо заструилась теплая кровь.

— Расслабь ноги.

— Не надо… Пожалуйста…

— Черт, воткнуть не могу, — Маэдзима отложил вибратор и принялся растирать по всему моему телу смазку, осыпая при этом меня бранью. Так провозился со мной почти час, и наконец, ему удалось втолкнуть в меня этот чертов вибратор.

— Больно!

— Погоди, сейчас тебе начнет нравиться.

Я перестала сопротивляться.

— Ну как, лучше?

— Возьми меня лучше сам.

— Серьезно? Я лучше этой штуковины?

— Да… трахни меня, — даже после всего этого мне хотелось заняться с ним сексом, — ну давай же, пожалуйста.

— Нет, малышка, я хочу посмотреть, как ты будешь трахать себя этой штуковиной.

— Я не могу.

— Не нужно стесняться. Ну же! Давай, сладенькая, сделай это ради меня, — он развязал мне руки и отдал мне вибратор.

— Нет.

— Ладно, давай его сюда. Сейчас ты у меня кончишь, — он выхватил вибратор у меня из рук, велел мне перевернуться и снова вставил его в меня.

Я чуть слышно застонала, чем привела Маэдзиму в восторг:

— Давай, громче, я хочу услышать, как ты стонешь.

Я заставила себя подыграть ему:

— Мммм… Да, так!

— Ну что, теперь нравится?

— Да.

— Давай, Сёко. Сделай-ка, малышка, это ради меня, — он снова передал мне вибратор.

— Мммм…

— Нет, смотри, лучше вот так, — Маэдзима положил ладонь на мою руку и принялся резко дергать и проворачивать вибратор внутри меня. — Раздвинь ноги пошире. Я ничего не вижу.

— О-о-о… Боже!

— Давай, я хочу, чтобы ты вела себя поразвратней. Задвинь его до упора.

— Пожалуйста, возьми меня, — я повалила Маэдзиму на себя, и мы стали трахаться как обезумевшие.

Чуть позже, когда я ехала в такси обратно на съемную квартиру, то ощупывала ссадины и кровоподтеки на лице. Из пореза возле рта снова заструилась кровь. Как низко может пасть человек? При мысли о том, что я делаю, у меня по телу пробежала дрожь.

Однажды Маэдзиме выплатили крупную сумму денег, и он находился в необычайно приподнятом состоянии духа, что обычно было ему несвойственно. Из номера в «отеле для влюбленных» он позвонил одной женщине, сидевшей на наркоте и откликавшейся на имя Саори. Когда она явилась, Маэдзима велел ей «выступить» со мной, тогда как он сам будет на это смотреть. Когда он увидел на моем лице озадаченное выражение, то прошептал мне на ухо:

— Она лесбиянка, поэтому, если не хочешь, тебе не придется ничего делать. Пусть сама займется делом.

Я вяло кивнула и легла на кровать. Саори сняла с меня банный халат и принялась лизать мне ухо. Ее язык, проникавший мне в рот, и мягкие руки, касавшиеся кожи, доставляли ощущения совершенно непохожие не те, когда меня ласкал мужчина. Потом, нежно водя языком по моему телу, она погрузила в меня палец и стала водить им взад-вперед.

— Сёко, повернись сюда лицом и реагируй на ласки! — Маэдзима, куривший сигарету и освистывавший нас, вел себя словно зритель гадкого сексуального шоу.

Саори немедленно отреагировала на его слова и стала яростно гонять палец туда-сюда и старательно меня вылизывать.

— А-а-а… нет… я вот-вот… пожалуйста, иди ко мне, — я протянула руку к Маэдзиме.

— Ладно, можешь убираться вон, — Маэдзима встал, и стянул Саори с постели.

Выхватив из кошелька пригоршню десятитысячных купюр, он небрежно швырнул их в ее сторону.

— Так вот как сильно ты меня хочешь, — произнес он, забираясь на меня и поглаживая меня по лицу.

— Я очень тебя хочу… скорее, — ответила я, обхватывая его руками.

— Сёко, — охнул он, — Хорошо… как хорошо, — когда Маэдзима начал двигаться во мне, он повернулся к Саори и резко дернул рукой, в знак того, чтобы она убиралась прочь. Женщина присела, собрала с пола разбросанные купюры, оделась и вышла из номера.

В тот день Маэдзима стал уговаривать меня порвать с Сином:

— Тебе не кажется, что пришло время избавиться от этого парня?

Увидев, что я лишь покачала головой в ответ, он спросил:

— Ты что, хочешь меня разозлить?

— Нет, Маэдзима-сан, не хочу.

— Слушай, я и так даю тебе все, что нужно. Я ведь покупаю все, что ты хочешь, сладенькая моя. Так?

— Просто я больше не могу быть с тобой.

— Блядь, да я вожусь с тобой как с королевой.

— Тебе на меня насрать.

— Мне на тебя насрать? Что ты имеешь в виду?

— Если бы ты действительно был ко мне неравнодушен, ты бы меня отпустил.

— Нет, так не пойдет. Думаешь, мы разбежимся, и все — дело с концом? Оно и понятно, такая проблядь, как ты, просто не представляет, сколько я вбухал бабок в наши отношения. Я с тобой не в игрушки играю. Я для тебя все делал, а тут ты взяла и решила порвать со мной. Так не пойдет!

Повисло неловкое молчание. Маэдзима подался вперед и погладил меня по щеке:

— Ты такая славная. Ничего не могу с собой поделать.

— Убери от меня свои руки!

— Вот только не надо снова нести эту херню. Ты, блядь, вообще соображаешь, с кем разговариваешь? — Без всякого предупреждения он с силой залепил мне пощечину.

— Я хочу разбежаться с тобой.

— Ебаная упрямая проблядь! — Маэдзима ударил меня с такой силой, что я полетела на стол и ударилась глазом об угол. У меня будто бы слезы хлынули из глаз, но, прижав ладонь к лицу, я поняла, что это кровь.

— Наши отношения давно закончились, — сказала я с отвращением.

— Врешь! Со мной так просто не порвешь, — на этот раз Маэдзима схватил меня за волосы и ударил головой об пол. В череп словно вогнали раскаленный железный прут.

— Пожалуйста, не надо… Прости меня… — запинаясь, произнесла я.

— Хочешь, чтобы я тебя простил? Тогда вставай на колени и умоляй меня о прощении!

Я уязвила гордость Маэдзимы, и теперь он был не в силах сдержать ярость. Он прижал ногой мою голову к полу. Боль в ней после предыдущего удара уже и так была невыносимой, и теперь, почувствовав дополнительное давление на мой пульсирующий огнем череп, я взорвалась от ненависти:

— Ты, блядь, хочешь, чтоб я у тебя прощения просила?! Давай, сука, бей меня сколько хочешь! Я не стану просить у тебя прощения ни за что на свете!

— Ладно. Давай. Как хочешь. Ты и так меня уже заебала — крыша едет. Делай, блядь, как знаешь.

Но Маэдзима знал, что я вернусь. Стечением времени ломка мучила меня все сильнее, и мне требовались все большие дозы амфетаминов. Я полностью зависела от Маэдзимы, и выхода у меня не было.

В другой раз, кажется, это было где-то в начале осени, Маэдзима поставил кассету с жестким порно и велел мне повторять все действия актрисы. Поначалу я смотрела на экран молча, но через некоторое время распростершаяся на экране женщина, удовлетворявшая себя с помощью вибратора, стала напоминать меня. Захотелось отвернуться.

— Эй, ты чего не смотришь?

— Это… я?

— Чего?

— Эта женщина. Это я.

— Сёко, ты что несешь?

— Выключи. Выключи это!

Тяжелое дыхание, доносившееся из динамиков телевизора, гудение холодильника — каждый звук превращался в мой голос.

— Выключи! — Я швырнула дистанционный пульт в телевизионный экран и зажала уши руками.

— Что с тобой? — в изумлении уставился на меня Маэдзима. — Это не ты.

— Нет, я.

— Малыш, тебя, кажется, отпускает. Дай-ка я тебе еще укольчик сделаю.

Я покачала головой. Меня била дрожь.

— Если не ширнешься, у тебя сорвет крышу.

Дело не ограничилось тем, что вместо порноактрисы я видела себя. Я решила, что зеркало на стене на самом деле является стеклом и из-за него кто-то подглядывает, как мы занимаемся сексом.

— Сёко, дай руку.

Я дико затрясла головой:

— Нет… Не хочу! Не хочу!

— Придется. Ты ведешь себя как сумасшедшая.

Теперь мне казалось, что по моей спине ползут какие-то жуки, а в ушах по-прежнему звучало тяжелое дыхание. В конце концов я пришла в такой ужас, что выставила вперед правую руку, и Маэдзима вколол мне дозу. Когда я снова повернулась к телевизору, то увидела лишь порноакртису, раздвинувшую ноги для своего партнера. Я вздохнула с облегчением, хлебнула воды и легла на кровать.

— Ну как? Отпустило?

— Да…

— Съешь что-нибудь? — Маэдзима взял со стола меню.

— Я бы съела лапшу рамэн.

— Точно. Я, пожалуй, тоже ее возьму. Ты закажешь?

Я сняла трубку стоявшего у кровати телефона и заказала две миски рамэн.

— Я уже сто лет не видел как ты ешь, — заметил Маэдзима.

— В последнее время у меня совсем нет аппетита.

Забрав миски с рамэн, оставленные у дверей, я водрузила их на стол. От наркотиков язык очень чувствительно реагировал на горячее, поэтому пришлось дождаться, когда суп остынет, а лапша сделается дряблой. Только тогда я смогла есть. Затем я выкурила сигарету и полезла к Маэдзиме в ванну. Мы трахались всю ночь.

У меня зазвонил телефон.

— Алло?

— Привет, Сёко. Как поживаешь?

— Нормально. А у тебя как, Юки?

— У меня все отлично. Просто ты в последнее время вела себя как-то странно. Тебя уже сто лет никто не видел, да и голос какой-то грустный. Ты что, простыла?

— Нет, со мной все в порядке.

— У тебя что-то случилась? Ты сейчас можешь разговаривать?

— Да я же сказала, у меня все в порядке!

— Нет, ну раз у тебя и вправду все в порядке, тогда… Слушай, может, как-нибудь пересечемся вместе старой тусовкой? Все безумно хотят тебя увидеть. Без тебя вообще не прикольно, а с тобой ржачно.

— Спасибо.

Если бы я могла, я бы сразу поехала к Юки. Но в те дни я пребывала в таком состоянии, что не хотела никого видеть. Я больше не ощущала себя одной из них. Мне хотелось вернуться в то время, когда мы могли все вместе оттянуться, и я ненавидела себя за то, что не могла соскочить со «спидов».

Вскоре после этого ко мне на квартиру заехал Син:

— Поздравляю!

— С чем?

— Да ты что? Не верю, что ты забыла о собственном дне рождения.

Каждый день я проводила совершенно одинаково, в мечтах о дозе амфетамина, поэтому совершенно забыла о своем девятнадцатилетии. Син купил мне духи.

— Ты сам их выбирал?

— Конечно.

Я сняла крышечку и вдохнула аромат. Он был сладким, чувственным и… очень взрослым.

— Спасибо. Слушай, извини, я…

— Тcсс… Все в порядке.

Син знал, чем я занимаюсь. Но он думал, что я стала встречаться с другим, так как мне было одиноко, а потом, уже в процессе, подсела на наркотики. Он всегда из-за этого на меня сердился.

— Сёко, скажи мне правду. Должна быть причина, заставляющая тебя принимать наркотики.

Я вперила взгляд в пол и ничего не ответила.

— Зачем ты колешься? Ты что, не можешь со мной об этом поговорить?

— Прости меня, — только и могла вымолвить я.

После этого он обычно произносил: «Пожалуйста, завяжи с наркотиками. Хорошо?» — и обнимал меня. Я вела себя как эгоистка и втайне желала, чтобы он сердился на меня еще больше. Я мечтала, что в порыве страсти и ревности он решит, чтобы я стала только его женщиной и не принадлежала больше никому. Син всегда хорошо со мной обращался, но я никак до конца не могла понять, что творится у него в голове. Ну да, так или иначе, я была еще маленькой, и пришлось смириться с фактом, что мы с Сином всегда будем «на разных волнах». И все же я достаточно хорошо соображала, а потому сумела понять тайное послание, содержавшееся в этом подарке — изящном флакончике духов. Син хотел, чтобы я повзрослела, вот только у меня не хватало сил и решимости, и это больно меня ранило.

Нежно, ласково Син начал заниматься со мной любовью. Каждое прикосновение сводило меня с ума. Я начала стонать и упрашивать его двигаться быстрее. Неожиданно он остановился и посмотрел на меня:

— Сёко, ты что, под кайфом?

— Что?

— Я всегда могу сказать, когда ты под кайфом. Тогда ты ведешь себя совсем иначе.

От его слов мне сделалось гадко. Образа скромной милой девушки, которая радостно шла рука об руку с Сином, больше не существовало.

В ту ночь мне приснился дедушка. Сон был очень странным. Я не могла ясно различить лица деда, но была уверена, что это именно он. Старик стоял в голубоватом тумане на вершине горы, облаченный в белое кимоно, с печальным выражением на лице звал: «Сёко! Сёко!» — и манил меня рукой к себе. Проснувшись, я задумалась. Неужели деда настолько взволновало то, что я принимаю наркотики и сплю с женатым мужчиной, что он решил явиться мне во сне? Может, хотел мне сказать, что если я буду продолжать в том же духе, то присоединюсь к нему? Грудь сдавило, стало трудно дышать. «Прости меня, деда…» — прошептала я. Но мое сердце, разрывавшееся между Сином и Маэдзимой, разлетелось на множество осколков, и я не знала, смогу ли собрать их воедино.

Все материалы взяты из открытых источников и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. О материалах, которые нарушают авторские права, пожалуйста, сообщите нам: nebolshayakniga@yandex.ru

Оцените статью, а также не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые!