ВОЙНА АФГАН ЛЮБОВЬ

20 December 2018

АЛЕША И ДИАНА

Основано на реальных событиях

I

Прежде Диане казалось, что ее никто не любил. Может, только если мать, но она умерла, когда Диане не исполнилось и трех лет. И как бы Диана не пыталась ей никак не получалось разбудить память и вспомнить материнскую ласку и любовь.
Отец Дианы был непростым, тяжелым человеком, строгость у него граничила с жестокостью и грань, отделяющая одно от другого, у Степана Гавриловича была своя особенная. Все что накипело за день на сердце Степана Гавриловича овдовевшего на пятом году семейной жизни, он вымещал на подрастающей дочери. Запросто у Степана Гавриловича было поднять на девочку руку и не просто там шлепнуть, а так, что маленькая Диана падала как подкошенная или летела в другой конец комнаты. С годами и приходом в дом молодой жены отношения Степана Гавриловича к дочери изменились. Руки он больше не распускал, но жизнь от этого у Дианы легче не стала. Пьяный Степан Гаврилович подзовет дочь, усадит на колени и давай слезы лить. Диана дрожит как листок на ветру и ждет, пока отец наплачется и вышвырнет, ее от себя как собачонку, стукнет кулаком об стол, так что тот ели устоит, чтобы не разлететься напополам, а потом разорвет на себе рубаху и давай еще пуще прежнего покойницу жену вспоминать. Молодая жена терпит, молчит, а когда благоверный изольет душу и пьяный завалиться спать к падчерице и давай ее отхаживать, всем что только подворачивается под руку, половой тряпкой, мужним кирзовым сапогом или просто за волосы по всему дому таскает.
Росла Диана нелюдимой. Хоть и была дома жизнь не сахар, не выманить было Диану за порог никаким калачом. Забьется где-нибудь в угол и сидит целый день. В школу и в ту ходила, как после войны ходили в церковь раз в неделю по нашептыванию бабки. Но к изумлению деревенской учительницы была впереди всего класса. Не понимала деревенская учительница, как можно не зубрить и знать предмет на отлично, как не понимал местный председатель колхоза ярый атеист, как можно верить в то чего не видно.
Пять лет начальной деревенской школы пролетело так же не заметно, как летит на деревне время между посевной и уборочной, и надо было собираться в сельскую школу за восемьдесят километров от родной деревни жить в интернате и возвращаться домой только на каникулы. Одну, другую четверть Диана провела в новой школе, пока мачеха серьезно не заболела, и Степан Гаврилович на тракторе не привез дочь домой посреди учебного года. Спустя два месяца мачеха выздоровела, но больше Диана в сельскую школу так и не вернулась и с тех пор стала еще нелюдимей, чем прежде. Месяцами не выходила из дома, не зналась и не дружила ни с кем все молчком и молчком. Даже когда по совету родни мачехи везли Диану в психиатрическую больницу и говорили, что только на время, мол, проверить, а Диана, зная, что навсегда не проронила ни слова, ни говоря уже о слезах, которых сказать и прежде никто у нее никогда не видел. Поначалу проведывали почти каждую неделю, даже вроде бы и в самом деле походило на то, что в скором времени заберут, а потом как водится, надежда с каждой неделей все больше таила на глазах, месяц за месяцем куда-то проваливался, а все не выписывали. А после скоропостижной смерти отца и вовсе кто-либо перестал интересоваться судьбой Дианы кроме врачей и санитарок больницы.
II

Как и семечко унесенное ветром из родных мест на дальнее всеми забытое поле, где хочет оно этого или нет, прорастает, человек покинув отчий дом, вопреки своей воли начинает новую жизнь. За особую не разговорчивость Диану прозвали немой, но известно же, что молчаливость у красавицы все равно, что не договоренность в любовных делах та, что сводит с ума, принуждает гадать, от чего все велит влюбляться сильней с каждым часом.
Смуглая, гибкая как виноградная лоза с черными, как смоль волосами и таким волнующим сердце взглядом. Было в чертах Дианы что-то от роковой красоты цыганки, которая может влюбить в себя с первого взгляда, и побежишь за такой красотой хоть на край света, хоть на верную смерть. И сделает она это только затем чтобы вдоволь посмеяться. Разобьет сердце и прогонит ко всем чертям, но если уж полюбит сама, то навсегда до самого гроба. И наверно обдели природа Диану красотой, может еще и ни такой несчастной и горькой сложилась бы ее судьба.
Однажды весной среди ночи санитарка растолкала Диану и грубо потребовала одеваться. Диана подчинилась и, не спрашивая зачем, потянулась за своим старым халатом, перекинутым через спинку кровати, но санитарка выхватила из рук девушки ее скромную бедную одежду и дала дорогое красное платья, с которым пришла. Диана растерялась, никогда она ничего подобного не носила и смотрела на платье, как молоденькая девушка смотрит на красивого ветреного парня с опаской, но жгучим любопытством. Тут уже санитарка разозлилась не на шутку, поняв, что и дальше придется помогать несмышленой девушке, и с перекошенным от злости лицом стала одевать на Диану через голову платье. «Руки подними. Не крутись, стой ровно!» сердито подсказывала и требовала санитарка. Рослую под центнер весом Полубоярову Татьяну Петровну больные откровенно побаивались. Двадцать пять лет работы, безупречное знание дела, беспрекословное подчинение больных ценило руководство, и закрывала глаза на кое-какие грязные дела Полубояровой, не говоря уже о коллегах простых санитарок и рядовых врачей, которые просто предпочитали не вмешиваться не в свои дела. Так первый раз Диана оказалась в воинской части расположенной по соседству с больницей.
На КПП Диану пришел забирать Морозов. Худой высокий капитан был пьян, смеялся, шутил, один раз даже попытался обнять Полубоярову, но получил от санитарки кулаком по спине и больше не приставал.
Диана дрожала и от страха казалась еще прекрасней так, что от нее нельзя было оторвать глаз как от розы распустившейся на грязной проселочной дороге, где все серо тоскливо, и вдруг природа являет чудо, завораживающей и дикой красоты. Морозов, как только внимательней присмотрелся к Диане тут же, как будто протрезвел. Застыл как вкопанный и только смотрел, так что Полубоярова разозлилась и хотела снова огреть капитана по спине.
- И не жалко тебе Петровна такую красоту?- спросил Морозов, сняв фуражку и почесав затылок, очнувшись при виде сердитой физиономии санитарки.
- Что ее жалеть. Полоумная!- усмехнулась Полубоярова, попросила Морозова нагнуться и что-то прошептала капитану на ухо. Морозов округлил глаза в знак небывалого удивления и не больно-то сильно веря в слова санитарки.
-Врешь!- бросил Морозов.
- Но если нет, ты у меня попляшешь. Я с тебя в три дорога возьму,- разозлилась Полубоярову.
- И дам в чем вопрос, если правдой окажется, - отвечал Морозов, с еще большим интересом изучая девушку, словно умирающую со страха. И волненье, и испуг в глазах Дианы были за то, что не соврала санитарка и от этой мысли голова капитана кружилась сильней, чем от вина.
Новая заминка в деле вызвала у Полубояровой очередную волну раздражения.
-Так берешь или нет?- сердито спросила Полубоярова, и крепко брала Диану за запястья, словно собираясь уйти, в то время как проходили секунды, а она оставалась на месте.
-Беру, беру,- рассмеялся морозов.- Если не возьму, так смотри и поколотишь. А может к черту девку? – и Морозов полез обниматься.- Жениться, конечно, не обещаю во всем же остальном…
- Смотри капитан без штанов останешься, - рассмеялась Полубоярова.
- Про штаны не знаю, но попотеть придется. Такую,- Морозов обвел руками Полубоярову высокую и широкую как буй,- зараз не осчастливить.
Полубоярова залилась громким смехом таким, что в окошко выглянул какой-то солдатик, дежуривший в наряде на КПП.
-Смотри, чтобы помощников не пришлось искать. А то я не посмотрю, что сам вызвался, жаловаться к начальству пойду.
-Ну, Петровна, ну Петровна, - захохотал Морозов и снова полез обниматься, дело было обставлено, и на этот раз Полубоярова позволила капитану ее приподнять.
Через час договорились встретиться, но не через час, не через два и даже спустя три часа Морозов Диану не привел. Пришел только под утро и один. Хохочет, целоваться лезет, а сам еле на ногах стоит и счастливый, как вор, который легко и безнаказанно умыкнул золото.
-Не соврала Петровна, не соврала!- сказал пьяный капитан.
-Где девка сукин сын!- набросилась Полубоярова на капитана. Замершая, не выспавшаяся, в пятый раз за ночь она пришла на КПП и была сердита и разгневана, словно волчиха, встретившая мужа волка после недельной отлучки без дичи для волчат.
- Да цела твоя девка, что с ней станет?
-Какой уговор был, я тебя спрашиваю?!
- Да ну тебя к черту с таким уговором. Мне командир орден обещал!
-Орден говоришь!- пришла в не себя от ярости Полубоярова и схватила за грудки капитана. – Я тебе дам орден! Девка где? Ты что думаешь, я на тебя управы не найду? Кобель! Угробили девку, угробили говори?!
Морозов с силой убрал руки санитарки.
- Я сказал, цела девка, цела!- и достал деньги, отсчитал тридцать рублей и протянул Полубояровой.
-Больше давай, ирод проклятый!- схватила деньги Полубоярова и, требуя еще чуть не с кулаками набрасывались на капитана.
- Куда больше? И так втридорога против обычного, - отвечал капитан, нахмурившись, но зная, что в делах с Петровной дороже станет заплатить, добавил еще двадцать рублей. – Больше не дам. Не стоит!
-Кобель ты редкостный я посмотрю, сказала санитарка, поняв, что не получит больше денег.
-Ты у нас, что святая?! Всех кого только можно к нам перетаскала!
-А ты мне кто, отец, чтобы судить? А?
-Ну, все, все раскудахталась.
-Ты мне капитан зубы не заговаривай. Когда приведешь, говори?
-Кого?- так спросил Морозов, как будто не понимал в чем дело, на что Полубоярова уперла руки в бока и недобро посмотрела на капитана.
-А девку! – вспомнил Морозов. Будет тебе девка. Через час на этом самом месте.
-Плати!
-Сказал больше не дам, значит, не дам,- разозлился капитан. Станешь водить, не обижу.
-Ну, смотри мне капитан. Обманешь!
-Не обману. Иди, сказал. Через час, значит через час.
Сколько потом не расспрашивала Полубоярова Диану та все молчала, а после того как санитарка зачастила с ней в воинскую часть и вовсе разговаривать перестала. В глазах жизни нет, сядет и сидит на одном месте. Отведут в столовую, значит, поест, а если забудут так весь день на одном месте и просидит. Похудела, щеки впали, больно смотреть одна кожа да кости и неизвестно чем бы это все закончилось, только через три месяца в самом конце лета, увядшая роза возьми и оживи. Такая с Дианой перемена случилась, никто не знал, что и думать. Выменяла наша роза на офицерские конфеты губную помаду с тушью и целый день только возле зеркала и вертелась. А вышло так, что со временем Диана из воинской части стала возвращаться сама. Морозов с другими офицерами могли продержать Диану и час и до утра, каждый раз по-разному. Полубоярова раз никого не застала второй и договорилась с Морозовым, чтобы он деньги присылал с Дианой. Полубоярова знала, что бедной несчастной девушке бежать некуда, а деньги, деньги волновали Диану точно так же, как румяный пышущий здоровьем молодец волнует похоронное бюро. И прежде чем вернуться в больницу Диана, чтобы прийти в себя, могла подолгу бродить по территории воинской части.



III

Алешу Голубева задумчивого голубоглазого юношу с пальцами длинными и тонкими как карандаши даже автомат его учили держать всем взводом. Алеша блестяще окончил музыкальную школу по классу фортепьяно, и фрак пошел бы ему больше чем гимнастерка, и на сцене за роялем он смотрелся бы в более выгодном свете, чем на плацу, но вышло так как вышло, Алеша попал в армию. К какому-то неземному, словно не от мира сего Алеше Голубеву даже командир отделения стыдился применять командный голос, не говоря уже о сослуживцев, которые в присутствии Алеши сворачивали излюбленные солдатские темы о женщинах и службе изобилующие красным словцом и армейским колоритом. И упаси бог, было кому-нибудь обидеть Алешу, уже через секунду после этого могло стать невыносимо стыдно и тяжело на душе даже у самого отъявленного негодяя. Словно совершил поступок, который нельзя было оправдать ничем на свете, как когда ни за что не про что обидишь ребенка, и словно черная кошка заскребется на душе, и на долгие дни лишишься покоя и даже когда вроде бы и загладил вину, а все равно может быть стыдно.
То не многое, что пришлось в армии Алеше по душе это стоять в карауле. Думай себе что хочешь, и никто не мешает.
В последнюю ночь августа сверчки весело провожали лето. Небо горело от звезд. Алеша, отложив в сторону автомат, держал в правой руке длинную травинку и представлял себя дирижером необыкновенного оркестра. Смех Дианы подглядевшей из темноты застала врасплох необычного дирижера. Никогда Диане не было так весело. Показалось тогда Диане, что нет на свете ни Полубояровой, ни капитана Морозова, никого нет, кроме нее и смешного белокурого солдата который, только взмахнув своей травинкой, словно волшебной палочкой, исполнил ее самое заветное желание, заставил хоть на время позабыть Диану обо все на свете и главное о горестях.
Встречи бывают разные, пустыми не оставляющие после себя нечего и судьбоносные, что сразу приходит на ум, что они наверно только и родились на свет, чтобы друг с другом встретиться. И тогда все, что было ранее, блекнет перед настоящим, улетучивается из памяти, как будто и не было ничего прежде в жизни существенного, а если и было, то начинает казаться что оно как, будто куда-то пропало, пропало навсегда, так пропало что ничего о нем и вспоминать. И как же мучительно и невыносимо может стать, когда счастье погубит на самом деле, никуда не пропадает проклятое прошлое следующее за каждым из нас по пятам.
Да пожалуй, это была любовь с первого взгляда. Такая любовь, место которой должно быть только на страницах романов, где от знакомства с ней все же ни так может стать больно, как если столкнуться с ней в реальной жизни.
Диане было страшно с самого начала, но как бы она себя не обзывала и не корила, ноги сами несли ее к Алеше. Однажды забыв обо всем на свете, Диана снова и снова хотела возвращаться в беззаботное пьянящее состояние, которое стало ассоциироваться у нее со счастьем. Диана ненавидела себя, хотела, но никак не могла пересилить, то чувство, которое родилось у нее в сердце и росло с каждым часом и с каждой встречей с Алешей. Как несчастный Сергей Поляков Булгакова не представлял себе, как может человек нормально работать без укола морфия, Диана один раз узнав, что такое счастье не могла себе больше представить, как можно жить без него. И снова и снова от капитана Морозова и его сослуживцев с деньгами для Полубояровой шла к Алеше, платя каждый раз за глоток своего счастья какую-то страшную зловещую плату. Она, которая не слышала в жизни в свой адрес ни одного доброго слова сидела рядом с первым мужчиной, который своим долгом считал не унизить ее, не надругаться над ней, а читал стихи и рассказывал, как теперь они всегда будут вместе.
-Вот увидишь!- говорил Алеша. - Ты нравишься моей маме. Ну что, что ты хмуришься? Тебе нечего бояться, у меня мировая мама! Она полюбит тебя так же сильно как я. У нас будет с тобой своя комната. У нас целых три комнаты! Одна комната младшей сестры другая отца с матерью, а в моей комнате заживем мы с тобой. И как заживем! Проснувшись поутру, мы будем ходить друг другу в гости. А потом, собравшись все вместе на кухне, будем пить чай с малиновым вареньем. Я буду играть тебе на фортепьяно. Ты любишь музыку Моцарта? А Рахманинова? Ты никогда не слышала музыки Моцарта?! Так не бывает! Ну не обижайся. Я обещаю, ты узнаешь и услышишь музыку Моцарта и вальсы Штрауса и Шопена и сонаты Бетховена. И Грига и Листа, и Вагнера.
-И Рахманинова?- спрашивала Диана улыбаясь. Диане было так хорошо с Алешей и с его неосязаемыми друзьями, о которых он мог говорить часы на пролет и от необыкновенных имен и фамилий, которых у Дианы весело кружилась голова.
-Рахманинова обязательно. - Ах, Рахманинов!- вздыхал Алеша.- Рахманинов это же сплошная поэзия. Ты не представляешь себе, как я люблю поэзию. Поэты это такие, это такие необыкновенные люди. Байрон, Гетте. Пушкин, Есенин. Вообрази себе, если бы Есенин умел так же играть на фортепьяно как писать стихи. А вообще на кой черт Есенину фортепьяно, если у него такие стихи! Ты не знаешь стихов Есенина?! Есенина!

« Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот - веселый свист.»
-Ты смеешься надо мной, чтобы не знать стихов Есенина так не бывает! Ну не обижайся, прошу тебя, только не обижайся. Понимаешь Есенин это.… Да что там говорить, поэта, как и пианиста надо слышать, а не болтать о нем. Ты хочешь услышать? Правда, хочешь? Мое любимое. Слушай:

«До свиданья, друг мой до свиданья.
Милый мой ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье,
Обещает встречу впереди.

-Ты не хочешь грустное? Про любовь? Не грустное. Про любовь и чтобы не грустное у поэтов так не бывает:
«Не криви улыбку, руку теребя,
Я люблю другую только не тебя.»

-Что с тобой?! Ты хочешь уйти? Прошу тебя останься. На что нужны поэты, если у них все так грустно? Ничего с этим не поделаешь, так поэты устроены.
И Диана с надеждой спрашивала:
- И что нет на свете ни одного поэта, у которого про любовь получались бы не грустные стихи?
-Нет, вздыхал Алеша.- Только если у ненастоящих поэтов, которых и даром не надо.
- Тогда я не люблю поэтов,- говорила Диана,- потому что не хочу грустить, не хочу вспоминать плохое.
-И я тоже не хочу грустить и помнить плохое. Но в этом не поможет любовь или не любовь к поэтам. Здесь другое. Это зависит от себя самого и еще сильней от того какие люди тебя окружают. А у поэтов есть много замечательных и совсем не грустных стихов о любви.
- О любви?
-Да о любви. Ведь про любовь и о любви это две разные вещи.
-И у Есенина?
-И у Есенина. Смотри, смотри падающая звезда! Загадывай скорей желание. Загадала? И я загадал! Как так не сбудется! Вот увидишь, сбудется, и мы всегда будем вместе.

VI


Контрольный пропускной пункт Диана прошла свободно. Диану узнал солдат, неоднократно видавший ее с капитаном Морозовым и другими офицерами. Он пропустил Диану, присвистнул и не двусмысленно подмигнув. Диане было неприятно. Прошлое так и кольнуло больно в самое сердце.
Диана спешила застать Алешу в карауле. Алеша сам при каждом расставании говорил, когда, где и во сколько он будет ее ждать в следующий раз. Диана врала, что у них в доме снимает комнату сам капитан Морозов и вправду снимавший жилье где-то в поселке. И вот капитан Морозов, по словам Дианы, узнал от нее о ее любви с солдатом и решил нисколько не препятствовать, а наоборот всячески им с Алешей помогать. Диана рассказывала про их благодетеля Алеше, про то, как капитан Морозов договаривался на КПП, чтобы ее пропускали, как она приносила ему ужин и тогда они с Алешей и познакомились. Она рассказывала и не узнавала свой голос. А однажды даже зажмурилась когда произнесла последнее слово из очередной невероятной небылицы. Диана ждала, что Алеша набросится на нее, как только она закончит и больно поколотил за ложь и навсегда прогонит от себя. Но Алеша не только не набросился на нее, а был счастлив. Алеша целовал потемневшую Диану и говорил как хорошо, что на свете есть капитан Морозов, крестный отец их любви. Диане было невыносимо. «Лучше бы Алеша меня жестоко, избил»,- думала Диана. Так было Диане невыносимо. Диане всегда в подобные минуты хотелось умереть и вместе с собой прихватить на тот свет проклятого капитана Морозова. Но потом Алеша читал стихи, рассказывал, как они заживут в своей комнате и тогда она забывала обо всем на свете и снова хотела жить. И чтобы жить снова лгала даже скорей не лгала, а признавалась в самом сокровенном, что поднималось со дна души. Рассказывала о том, о чем рассказывает пойманный в подворотне беспризорник, что у него большой богатый дом, мама с папой в нем души не чают и бабушка с дедушкой берут на выходные. Диана рассказывала и в сердце клялась, что как только придет время, она откроет всю правду, и Алеша ее непременно простит, потому что они любят друг друга им никогда не станет грустно как Алешиным поэтам. И Диана уже мысленно признавалась во всем Алеше, ища его глазами в темноте, когда перед ней словно из-под земли вырос капитан Морозов.
-Ба! Диана. А я уже собирался делать нашей Петровне выговор с занесением в личное дело,- рассмеялся Морозов и взял Диану за руку.
Диана нисколько не испугалась и с силой вырвала руку. Морозов как будто ждал что-то подобное и в ответ на дерзость только как-то странно улыбнулся.
- Мне говорили, что тебя не один раз видели то возле казарм, то на одном, то на другом посту…
-Это не ваше дело!- бросила Диана, не дав Морозову договорить, и краска залила ей лицо.
-А Петровна знает?- улыбнулся Морозов.
-Знает,- тихо и робко ответила Диана.
-Врешь!- рассмеялся Морозов. Ну, то, что врать не научилась это хорошо.
-Я больше обратно не вернусь!
-Так что же ты предлагаешь жениться мне на тебе?!- рассмеялся Морозов.
Диана дернулась с места и побежала, но споткнулась и упала в чужих старых и стоптанных туфлях. Морозов помог Диане подняться, но не отпускал, крепко держа за руку.
-Пустите, пожалуйста, пустите,- умоляла Диана.
-Да куда я тебя отпущу, еще ни дай бог, кто пристанет,- улыбнулся Морозов. Давай я лучше накину пару рублей, то-то Петровна будет довольна.
Диана сводной рукой вцепилась Морозову в лицо и расцарапала ему в кровь левую щеку. Капитан ловким движением ноги сделал девушки подножку, схватил ее за волосы и поволок по земле.
- А что если я тебя инструктором по рукопашному бою возьму?- юродствовал Морозов и тащил Диану за волосы. - Вон как мне щеку исполосовала,- и капитан свободной рукой вытер щеку от крови.
Диана что было сил, упиралась. Боль была невыносимой. Диане показалось, что у нее сейчас оторвется голова от шеи, и чтобы хоть как-то облегчить свои страдания Диана вцепившись обеими руками в Морозова, старалась подтянуться на его руке, словно на турнике, но окончательно выбившись из сил, стала звать на помощь.
- Ну что будешь делать,- процедил сквозь зубы Морозов и ударил Диану по затылку ребром ладони. - И овцы целы и волки сыты,- усмехнулся Морозов и взвалил на плечо обмякшую девушку, словно мешок с картошкой и как вор озираясь по сторонам, скрылся в темноте.
А Алеша в это время был сам не свой. Вместо привычного поста в расположении склада с вооружением он получил наряд на КПП. И теперь о свидание с Дианой не могло идти и речи. Оставалась одна надежда перекинуться с Дианой несколькими словами, когда она будет проходить КПП с ужином для капитана Морозова. Крутилось в голове Алеши, и он думал, что может быть обратиться к Морозову. Объяснить, что, мол, так и так. Попросить помочь товарища капитана, как ни как он в одном доме живет с Дианой. И потом он сам обещал помогать, как говорила Диана.
-Алексей! Голубев! Уже как пять минут объявили смену караула,- позвал сержант Алешу и мысли бежать за помощью к капитану Морозову так и остались мыслями.
На КПП Алеша не шел, а бежал но, ни чтобы скорее заступить в наряд, а чтобы не дай бог не разминуться с Дианой. « Как она здесь сама? В темноте среди ночи! А как она всегда легко одета. Да она еще не дай бог замерзнет. Черт бы побрал это КПП!» Переживал Алеша и ругал себя, что не пошел к капитану Морозову.
На КПП Алешу встретил Гриша Кузнецов живой кудрявый деревенский паренек вечно с каким-то лукавым прищуром и присвистом не давший прохода молоденькой медсестре из санчасти. Все знали, что Кузнецов волочился и надоедал медсестре и ждали пока Зинаида, смазливая хохлушка, пожалуется на приставучего солдата, но она все не жаловалось и все ждали, чем это у них все закончится. И вообще по любовной части Кузнецов слыл подкованным парням, за что пользовался уважением у сослуживцев.
- Остынь, Голубев. Куда так разогнался? Можно спать ложиться. До утра ни одного офицера за милю не встретишь. Можем на спор, но не советую. Проспоришь! Ох, Алеша голубиная твоя душа, вздохнул Кузнецов. Я бы за офицерские погоны сегодня жизнь отдал бы. Говорил батя: иди военное училище. А я дурья башка только и знал что по девкам. А знаешь Алешка, какие у нас в деревне девки. Да что ты можешь понимать! Ты же у нас как монашек. Вот у меня случай был прямо анекдот какой.
Алеша отдышавшись, полез перебивать Кузнецова и расспрашивать о своем.
-Погоди Гриша не надо анекдота. Меня здесь пока не было, девушка не спрашивала?
-Девушка?! – удивился Кузнецов и напрочь забыл про свой анекдот.
-Тебя девушка?! Ну, дела. Ты Алеша заболел или белены объелся?
-Что ты за человек, все пошутить норовишь. Здесь не до шуток. Я серьезно про девушку. Я никому прежде не говорил. Понимаешь Гриша, мы любим друг друга. Она должна была сегодня прийти. А меня на КПП. Черт бы его побрал! Пойми, я не шучу. Это очень для меня важно. Товарищ ты мне или нет? Ну что ты все молчишь, словно в рот воды набрал. Шутить снова задумал?
- Да нет, что я не вижу, что серьезно. Это у меня от неожиданности. Сам пойми ты и девушка.
-Только ты, Гриша, я очень тебя прошу, не говори никому.
-Хорошо не скажу. Да если и скажу, кто мне поверит. Наш Алешка Голубев и девушка! Это же надо девушка!
-Да что я, по-твоему, не человек?!- обиделся Алеша.
Кузнецов присвистнул:
-Значит правда девушка!
-Говорю, правда. Сколько можно еще тебе повторять?!
-Красивая?- прямо с какой-то завистью спросил Кузнецов.
Алеша вздохнул, предлагая, как ему будет тяжело узнать желаемое.
-Ну а до этого, до этого у вас дошло? Я никому не скажу.
-Да ну тебя Гриша. Что ты за человек такой?
-Человек как человек. Ты бы рассказал. А? И мне бы легче, стало. Ну что тебе, в самом деле, жалко? Расскажи, какая она?
-Да нечего рассказывать.
-Ну вот, я так и думал. Лопух ты Алешка!
-Ну тебя, это здесь не причем. Можно и так полюбить.
- Как так? Батя говорит дети самое главное.
-Правильно твой батя говорит, а ты дурак!
-Это еще почему?
-По кочану! Не дорос еще.
-А у тебя значит, все выросло?
-У меня все!
- То я и погляжу больно грамотный. Ходил себе тише, воды ниже травы, и на тебе Девушка! Бондуан!
-Кто?
-Бондуан!
-Да не бондуан, а Дон-Жуан,- весело и тепло рассмеялся Алеша.
-Никто тебя не спрашивал,- обиделся Кузнецов.
- Никто?- огорчился Алеша.
-Нет никто.
-Ну а девушка, девушка не проходила?
-Проходила, но не про тебя та девушка!
-Как так не про меня?
-А так. Та девушка к офицерам уже как полгода ходит. Диана зовут. Из психиатрической больницы!
-Врешь! Она ни к каким офицерам не ходит и не из больницы она. Она здесь в поселке с родителями живет. И капитан Морозов у них живет. Комнату снимает.
- Не знаю как про комнату,- усмехнулся Кузнецов. Ну что с ней живет это точно. Два раза в неделю эта Диана здесь как часы.
-Ты что же видел, видел?- горячился Алеша, а сам был белый как мел, потому что знал одно, Кузнецов просто наговаривать не станет. Деревенские не городские зря языком не болтают. И если скажет сейчас Гриша, что видел. Алеша не знал что будет, не знал, как он сможет дальше жить после этого, с этим проклятым «видел». - Так видел, что молчишь? Видел?!- закричал Алеша, а у самого сердца больно сжималось и только хотелось, чтобы Гриша онемел или он сам оглох, чтобы только не услышать ответа, смысл которого так ясно читался в Гришиных глазах.
-Видел,- тихо ответил Гриша, понимая, как тяжело может стать и не ошибался. У Алеши руки так и опустились, и казалось, что он и сам сейчас опустится на землю.
-Алеша!- бросился поддержать товарища Кузнецова.
- Говори что видел?- спросил, бледный как смерть Алеша убирая руку Гриши, до боли сжимая лопающиеся в кровь пересохшие от перенапряжения губы.
- Да разное говорят.
-Говори, что сам видел.
-Сам видел как капитан Морозов пьяный с офицерами водил эту самую Диану голой по казармам.
- Это как так голой?! Когда?
-Давно еще. Весной. Тебя еще не было. Тебя же летом по недобору призвали. Ты же у нас музыкант. А ее весной водили. Капитан Морозов поставит ее голой посреди казармы, велит руки за спину убрать и говорит: Посмотрите товарищи солдаты Венера Милос… Не помню какая, помню что Венера!
У Алеши потемнело в глазах.
- А кто эта Венера?- спросил Гриша.
-Идеал красоты, - ответил Алеша и не узнал свой голос, и на ватных ногах, как в бреду пошел прочь с проклятого КПП.
-Красоты!- вдумчиво проговорил Кузнецов.- Ну, теперь понятно, почему голая. А ты куда Алеша? Не надо тебе туда, как бы чего не вышло!- кричал Кузнецов вслед Алеши, но он его не слышал. Голая Диана с руками за спиной стояла у него перед глазами. В ведении Алеше у Дианы, как и у него в ту минуту, слезы текли по щекам, и обоих было такое чувство, словно что-то выпало из души, и закатилась куда-то и то, что потерялось, уже теперь было никогда не найти.
Алеша не зная сам, как добрел до ленинской комнаты, где нередко собирались и гуляли после отбоя офицеры. Он надеялся, до последнего надеялся, что может Грише все показалось или привиделось во сне, и ничего такого не было. Алеша только об этом и думал и в то же время понимал, что хочет выдать желаемое за действительное. Он все отдал бы на свете, если бы Гриша ошибся или просто его разыграл. Ведь порою самый страшный розыгрыш не сравнится с горечью правды. Оправданием своих попыток представить все в ином свете Алеша видел только в одном, что нельзя же взять и вот так просто отказаться от счастья.
И Алеша боролся что было сил, а когда пришел ни о чем уже думать не мог, захлебнувшись от горечи ненавистной ему в ту минуту правды. Бледный с искусанными в кровь губами Алеша, словно полоумный без мысли в глазах уставился на офицеров во главе с капитаном Морозовым. Офицеры при виде Алеши растерялись, только Морозов как-то странно посмотрел, словно что-то подобное ждал. Был у капитана Морозова, словно какой-то звериный оскал, который всего сильней проявлялся в самые грязные и отвратительные минуты жизни, и водился за капитаном страшный волчий нрав. Как волк режет больше чем мог бы съесть, весь табор до самой последней хромой овцы, Морозов даже после того как усладил свою похоть никак не мог успокоиться, подстрекал и подбивал своих сослуживцев. Поднимал посреди ночи солдат и принуждал солдат насиловать какую-нибудь несчастную, пока та потеряет сознание, и только после этого какая-то животная жажда утихала в нем, и сердце начинало биться нормально.
Тут вдруг открылась дверь, и из ленинской комнаты вышел толстый раскрасневшийся прапорщик Хохлов. Он застегивал ширинку и был чем-то расстроен.
- Не веселая она у вас какая-то,- поведал Хохлов вздыхая. – Ревет как белуга!
Кто-то из офицеров толкнул болтливого прапорщика, но Хохлов не понял и продолжал гнуть свое:
- И что реветь?! Вот мне в пору слезы пускать. Пять рублей псу под хвост! О, Голубев! А ты как здесь?- заметил Хохлов Алешу и, указывая на двери, говорил:
-Не стоит. Если бы два рубля еще, куда не шло, но пять. Это извините меня, я дома с женой.
Морозов рассмеялся:
-И притом забесплатно!
-Вот именно. Ну, вас. Шкуродеры! – махнул рукой Хохлов и ушел под смех.
Хохлов разрядил обстановку и офицеры оживились. Морозов снял фуражку и положил в нее пятирублевую купюру.
-А ну товарищи офицеры, не жмись!
Все дружно стали бросать в фуражку кто рубль, кто купюру в два рубля. Командир отделения молодой старший лейтенант так даже пожаловал десять рублей, так ему сделалось весело.
Морозов собрал деньги, надел фуражку и, не считая, сунул купюры в руку Алеши и с силой сжал их ему в кулак.
Алеша не мог произнести ни слова, так пересохло в горле. Все было как в тумане. Алешу с деньгами, зажатыми в кулак, втолкнули в ленинскую комнату и, хохоча, захлопнули дверь.
Диана нагая закрывшись руками, плакала вокруг безмолвных равнодушных столов и стульев, подшивок газет и шахматных досок. Алеша шел как в бреду, ноги подгибались в коленях. Он так и подошел к Диане с деньгами зажатыми в кулак. Диана, зажмурившись, встретила Алешу, выставив руки вперед закрываясь ими словно щитом. Алеша, опустившись на колени, стал целовать холодные, словно ледышки руки Дианы. Он плакал, и горячие слезы согревали озябшие пальцы девушки.
- Что они с тобой сделали?- содрогаясь только и смог вымолвить потрясенный Алеша. Диану словно ударило током. Она открыла глаза и от испуга отдернула руки.
Она могла спутать голос, но глаза не могли ввести в заблуждение даже если очень хотелось. Алеша стоял перед ней на коленях, голой, грязной. За дверью в коридоре раздавался веселый смех, капитан Морозов о чем-то шутил.
Диана увидела в кулаке Алеши зажатые деньги и впилась в них глазами. Она лихорадочно искала ответ, так что от перенапряжения у нее закружилась голова. Алеша ничего не мог понять и вдруг тоже увидел эти проклятые деньги. Он разжал кулак и разного цвета купюры летели на пол, но две или три бумажки одна из которых была Морозовская пятирублевка, словно грязь прилипла к потной ладони и никак не желала отстать. Алеша со злостью оторвал купюры от влажной ладони, скомкал деньги и запустил в угол.
Диана всхлипывала, закрывшись руками, а Алеша, склонив голову Диане на колени, обнимал ее ноги. И теперь наяву, не в ведении Алеши, страшное чувство потери разливалось в сердце у обоих. Они пытались, что было сил отыскать украденное у них счастье, чтобы снова оказаться в том беззаботном пьянящем состоянии, когда забывали обо всем на свете, и казалось, что нет никого кроме них, но произошедшее заметало следы к драгоценной пропаже, и что-то зловещее стояло непроходимой стеной у них на пути.

V

Больше никогда Диана не приходила в воинскую часть. Полубоярову с почестями и торжественным обедом, на котором всех больных второго отделения угощали с повидлом, провожали на пенсию. Полубоярову уговаривали повременить. Она и сама была рада остаться, но у любимой и единственной дочери родился сын, и надо было помочь с ребенком. Обед хоть и был праздничный, говорили речи, дарили цветы, но в женских лицах медперсонала было волненье и даже что ли страх. А старшая сестра Прасковья Романовна Соколова уже как месяц была сама не своя. Волнение и страх чувствовали и больные, народ натерпевшись и от бед и обид на расстоянии различающий где на самом деле беда, а где просто трудности повседневные спутники жизни. Больные, как губка впитывает воду, касаясь водной глади, ежедневно вступая в тесный контакт с санитарами и врачами, становились от раза к разу все беспокойней и их сердцами также овладевал страх.
Долгий месяц, что не было вестей, от сына военнослужащего срочной службы уже начинал казаться Соколовой чуть не годом, так мучительно было на сердце от выворачивает наизнанку душу неизвестности. То-то не могла нарадоваться мать, когда сына единственного ребенка определи на службу чуть ли не за околицей родного дома в военную часть в родном поселке. И на выходные и на праздники дома. Да и сама Соколова, если что могла прийти и справиться о службе сына, благо в двух шагах от работы. А тут даже не успела толком попрощаться. Сержант в мыле, выходной день, прибежал в дом, поднял спозаранку и с того злосчастного утра уже пошел тридцать четвертый день, как мать не видела сына. Каждый день Соколова шла в военную часть, шла как на работу. Так допекла Прасковья Романовна командира военной части, что на КПП отдали приказ о том, что матери рядового Соколова на территории военной части вход запрещен.
«Гони ее сукину дочь!- кричал командир части на ротного.- Сопли распустила! У меня вон, двадцать четыре “цинка” за месяц. Нет там Соколова, нет. Пускай дура, богу молится! Я вон и сам креститься начал. Никогда не веровал, а тут. Целыми эшелонами грузим. И куда мать вашу грузим?!
Одни больные из разговоров санитарок с врачами не понимали ни слова, другие как это бывает, больше чем было положено. Санитарки с врачами все шептались о каком-то Афганистане. И у кого были сыновья призывного возраста, были обеспокоены сильнее остальных. Кто был пошустрей и в ладах с начальством у тех дети уже лежали в соседних отделениях, кто пока никак не мог пристроить сыновей, завидовали какой-то страшной завистью, и не специально, само вырывалось со слезами отчаянья наружу, так и норовили побольнее уколоть более удачливых.
-Смотри Вера заколют твоего. И вправду дураком станет.
-Да пускай дураком,- отвечала Вера,- лишь бы жив! Ты что же подруга, думаешь, они оттуда здоровые возвращаются? Вон у Светланы! Сама что ли на похоронах не была? Повесился! Так лучше пусть тут заколют. Я тебя Люба не враг. Матери мы с тобой! Лучше помощи, какой спроси, чем как гадюка бросаться.
- Ой, помоги, помоги Вера. Век не забуду! В ногах валяться буду! Только помоги.
И шли к главному врачу. И договаривались. У каждой дети, у многих сыновья. И как-то сплотились все бабоньки во всех отделениях, даже те, кто был врагами, и стороной обходили друг друга за версту теперь стали водой не разлить. Кто-то просто не успел или вот так же как и у Соколовой забрали в выходной прямо из дома. Не у одной Прасковьи Романовны сын служил в части по соседству с родным домом чуть ли ни за околицей.
И во время самого разгара обеда, когда всех больных угощали пирогами с повидлом, главному врачу потихоньку от всех сообщили, что пришел командир части полковник Царев и спрашивает Соколову.
-Предчувствие у меня нехорошее,- шептала санитарка на ухо главному врачу, – Может вы сами. Стоит злой, слова не вытянешь!
- Да как я сама, а вдруг,- и главный врач словно проглотила какие-то страшные слова, прежде чем они смогли слететь с языка.
-Вот и я про то. Вдруг если похоронка!
-Типун вам на язык!
-Да что я против. Хоть два, хоть три. У меня самой сын!
-Сравнили! У вас сын в шестом отделении, а у Соколовой там.
-Так что я теперь, Лидия Сергеевна, не переживаю?- обиделась санитарка.
-Ладно, пойдемте, посмотрим на вашего Царева. Какой он из себя?
-Справный мужик, Лидия Сергеевна, ничего не скажешь, любая за такого пошла бы. Плечищи, волос черный как смола, только больно он злой. Как бы ни случилось чего?
Царев стоял чернее тучи. Лидия Сергеевна в белоснежном халате с шиньоном на голове и в очках была не похожа на санитарку или рядового врача. И твердая уверенная походка и дорогие духи, защекотали приятно у Царева в носу как бы говорили полковнику, что перед ним местное начальство.
-Полковник,- сказала Лидия Сергеевна, и Царев почувствовал воспитание и, наверное, начитанность, и почувствовал себя еще хуже.
« Какой я к черту полковник! Сукин сын я,- подумал Царев. – А ну-ка похоронку матери!» И Царев вспомнил, как его мать держалась за сердце каждый раз, когда к калитке подходил почтальон. И так все четыре года. Всю войну. Но им повезло, отец вернулся без единой царапины. Герой! Грудь в орденах. Но сколько их было, которые не вернулись? Но тогда было за что, сейчас же, Царев не знал, за что и это всего сильней его мучило.
Царев и слова не успел сказать, Соколова с растрепанными волосами выбежала на улицу. Царев снял фуражку, не выдержал и смял ее в руках.
Была весна, март и еще лежал снег. Легко одетая в одной блузе и юбке Соколова не добежала до Царева и упала на колени. Кто-то шепнул ей в столовой на ухо: «военный какой-то. Полковник! Не по твою ли душу, Прасковья?»
Соколова упала, разорвала на себе блузу и зарыдала навзрыд.
-Да что же это?!- голосила несчастная мать. - И что же ты Андрей Григорьевич на небе сыночка единственного не уберег?!
И скоро на плачь на больничный двор, высыпала пол больницы. И каждый боялся и не знал, как подойти к убитой горем матери.
-Что смотрите проклятые? Что вам до горя моего? Гады вы ой гады! Своих-то по палатам попрятали,- и Соколова показывала на санитарок и врачей. – А мой, а моего. За что? Да что я кому сделала? Гады вы, ой Гады,- и она смотрела на Царева опустившего глаза, схватившего в рог фуражку. И из разорванной блузки смотрела на всех крепкая грудь, которая Прасковья молодой и счастливой кормила сына.
Диана тихо стояла в сторонке. Похудевшая осунувшаяся за три с лишним месяца разлуки с Алешей выплакала все глаза она каждую ночь просила бога уберечь Алешу. Диана не знала молитв и просила так: « Бог батюшка сбереги сына своего Алешеньку, не для меня, для его матушки, сестрице и земного батюшки». А на следующий день по каким-то зловещим следам, протоптанной дорогой полковника Царева, со страшным грузом на сердце, в больницу пришла Зинаида, смазливая хохлушка, медсестра из санчасти. В руке у нее была тряпичная сумка. Медсестра из санчасти попросила одну больную. Фамилии она не знала, назвала имя, Диана. Диана пришла скоро и боязливо смотрела на Зинаиду, красивую, но какую-то растерянную девушку, которая, никак не могла начать о главном, о том, зачем пришла. Только спросила как-то неловко:
- Вы Диана?
Диана в ответ кивнула.
-Меня зовут Зина,- наконец-то начала странная гостья.- Товарищ Алеши Голубева, Григорий Кузнецов попросил передать это вам, - и Зинаида протянула Диане сумку. – Здесь для вас подарок и письмо от Алеши.
Зинаида сначала, когда получила бандероль с письмом, подумала, что это ей подарок от Гриши и не знала, куда себя девать от радости и счастья, но когда выяснилось что не ей это подарок, от кого и самое страшное при каких обстоятельствах достанется адресату указанному Гришей в письме, проплакала две ночи подряд. Говорила что ей не нужно таких подарков. Ничего не нужно. Лишь бы живой, лишь бы только вернулся. И в ответном письме Грише обещала стать его женой, чтобы он берегся, не геройствовал. И послала Грише изображение богородицы на листочке, которое она вырезала у бабушки из какой-то церковной книги.
Диана долга боялась брать протянутую ей сумку, словно предчувствуя беду.
- А почему Алеша сам?- тихо спросила Диана.
-Алеша Голубев погиб при патрулировании города закрыв собой капитана Морозова,- ответила Зина пряча глаза.

V I

Кузнецов что-то царапал штык ножом на пуле и отправлял патрон в автоматный рожок. Алеша спал в шаге от колдующего над боеприпасами товарища.
В маленьком классе кандагарской школы стояла с десяток железных коек. Постели были скомканы и не заправлены, не свежие и серые от пыли. Спали прямо так, не раздеваясь с оружием на полу, приставленным к стене или койке как кому нравилось, и было удобно. Одно единственное окно было заложено мешками с перемешанным пылью и грязью сухим и горячим афганским песком. И если не двери раскрыты настежь в узкий школьный коридор, через который проникал тусклый свет и горячий воздух, в классе стоял бы мрак, и нечем было бы дышать как в накрепко забитом ящике. Единственное что напоминала о занятиях, проводившихся в школе, была сохранившаяся доска на стене. Но и на ней война отложила свой отпечаток, пустившись в страшную арифметику. На доске были написаны фамилии, напротив которых стояли палочки, где одна, где три. Напротив фамилии Алеши не было ни одной отметки, а напротив фамилии Кузнецов их было целых восемь. Рекорд класса!
Алеша перевернулся на другой бок, а Кузнецов продолжал заниматься своим мудреным занятием, когда в класс вошел капитан Морозов. Кузнецов не испугался, не бросил свое занятие и вообще был спокоен, как если бы Морозов был его старшим братом. Морозова любили. На войне как само собой проявлялся наружу волчий нрав капитана Морозова. Но на неоправданную звериную жестокость закрывали глаза. За каждого солдата Морозов готов был принять смерть и за каждое свое зверство расплачивался спасенными жизнями. Что-то страшное уживалось в сердце капитана Морозова с самопожертвованием. Когда однажды в городе случился пожар, он один из первых бросился в самое пекло и на руках выносил афганских чумазых ребятишек с глазами черными как уголь. А когда какой-то парнишка пальнул из старого отцовского карабина на улицы по патрулю, никого не убил и был пойман. Морозов штык ножом отрезал десятилетнему стрелку все пальцы на обеих руках и подарил алюминиевую солдатскую ложку. «Покрестись тебя надо»- говорил Морозову командир батальона, потом молчал и спрашивал: « Ты хоть веруешь?» «Не знаю»- отвечал Морозов, но каждый раз как после своих зверств, так и подвигов уходил в себя и подолгу как затворник мог не выходить из своей комнаты. И комбат, сколько только мог, не беспокоил Морозова.
- Царапаешь?- сказал Морозов и взял посмотреть патрон Кузнецова. На патроне был выцарапан православный крест. Помогает?- хитро прищурился Морозов.
-Сами посмотрите товарищ капитан,- отвечал Кузнецов, бросая взгляд на доску.
-А что же это, Голубев, у нас не как не разродится?- спросил Морозов пробежав взглядом по доске и вернул Кузнецову патрон с меткой.
Алеша открыл глаза. Он изменился. Как будто повзрослел за четыре месяца на несколько лет. На смену мечтательному задумчивому юноше явился серьезный и взвешенный молодой человек. И если бы не прежний светлый взгляд, с которым не могла ничего поделать сама смерть, разгулявшаяся тогда в том краю, можно было не угадать в небритом солдате, юноши с травинкой, что развеселил однажды Диану.
-Кино привезли?- спросил Кузнецов с нетерпением и надеждой.
-Привезли!- отвечал Морозов, улыбаясь, и подмигивал Алеше.
В кроссовках, в панамах и в зеленной с десятком карманов форме без отличительных знаков и погон. Если бы не оружие военный патруль можно было принять за туристов, отбившихся от основной группы. Киносеанс был запланирован на вечер, а прежде обход кандагарских улиц. Самое противное и не любимое у Кузнецова занятие и он грустней всех шел и думал о предстоящем просмотре.
-Куда не кинь везде клин, товарищи интернационалисты,- говорил Морозов, весело шагая во главе патруля.- Война как марафон какой-то невиданной карточной игры. Если и везет, только пока не раздали!- и Морозов рассмеялся. - А уж если попал, тогда только держись. Не до выигрыша!
Кузнецов не слушал и вздыхал, уныло глядя по сторонам. Такое кино Кузнецов видел десятки раз. Дома как гладкие коробки, покрытые толстой слоем пыли. Могло явиться такое чувство, словно ты размером с мальчика с пальчика разгуливаешь по рынку, когда там на каждом шагу кварталы картонных пустых коробок. Узкие улочки походили друг на друга как близнецы. Суховей, обрушивающийся на местные края весной, забивающий глаза пылью и песком, нестерпимо гнал мысли Кузнецова домой в родную деревню на травку.
-А мы весной, как только лед сойдет, на речку с брательником пойдем,- вдруг заговорил прежде мрачный и не веселый Кузнецов. И все словно сжавшись, стали прислушиваться, жадно ловя каждое слова Кузнецова, такое родное, так что сердце замирало и под ложечной стыло, как у родника может сделаться путнику, изнывающему от жажды. – Вода холодная, так что аж зубы сводит! А мы давай рака шукать. Так за раком за зиму соскучишься. Принесем рака домой, а мать нас веником встречает, что, мол, дураки в воду холодную ходили. Не поженились, детьми не обзавелись и вводу холодную. И батя тоже кулаком стучит, мол, паршивцы, а сам в кастрюлю рака складывает и так бережно складывает как деньги, и нам шепчет: Что же вы про батьку забыли! Завтра вместе пойдем. А мы с брательником давай хохотать,- сказал Кузнецов и тяжело вздохнул и еще долго потом все молчали. Алеша мысленно дома на кухне с матерью и сестрой пил чай с малиновым вареньем. Коренастый Сергеев в мыслях наперевес с ружьем переходил второе, третье поле, как будто бы в поисках зайца, но на деле никакого зайца сердце Сергеева не желала, а хотелось просто идти по русскому бескрайнему полю и дышать утренней свежестью.
Автоматная очередь прогремела громом в ушах каждого, разметав по сторонам очертания родных полей Сергеева и поглотив всех раков до одного, а вместе с ними Кузнецова брательника с батей.
Алеша первый заметил дула автомата в разбитом окне и как утром встаешь с постели и, не задумываясь, идешь, поднял оружие и пошел вперед на окно на нацеленный на него и товарищей автомат. И Морозов только что и успел поймать на руки подкошенного пулей Алешу, оказавшись за его спиной как за живым щитом, принявшим удар на себя. Бойцы, оставшиеся на ногах, открыли шквальный огонь по стрелку, по дому, в котором тот скрывался, по улице, на которой этот дом стоял так, словно были окутаны мглой, ничего не видели и не понимали вокруг.
Кузнецов, на минуту отделившись от товарищей, обогнув улицу, на корточках подкравшись к дому под окошко, из которого стреляли в Алешу, которое теперь уже окончательно было высажено пулями и, дав сигнал товарищам – “не стрелять”, забросил одну потом другую гранату внутрь дома.

VII

-Алеша, Лешка ты, что же это?- склонившись над другом, восклицал Кузнецов.
Морозов бежал по тесной улочке к старику в грязной чалме с тележкой всякого хлама запряженной ишаком.
Старик не желал расставаться со своим барахлом не говоря уже о своем помощнике таким же старым и больным, как и он сам. Но Морозов и не церемонился, прикладом саданув старика в грудь, он как можно скорей освободил тележку от каких-то банок, черенков от лопат, деревянного ящика похожего на сундук, мотка алюминиевой проводки и всякого прочего старья и гадости, оставив только тряпки для мягкости, и прикладом погнал ишака к раненому истекающему кровью Алеше. Старик бежал следом и слал проклятья на родном языке, так что Морозов обернувшись, поднял автомат и дал очередь в землю под ноги старику, чтобы отстал. Охваченный ужасом старик дрогнул и, отступив, бросился в противоположную сторону.
Алеша, лежал на земле и харкал кровью. Перебитое правое легкое окончательно отказывалось работать. Алешу подняли на руки и положили в тележку на бок, чтобы он не захлебнулся кровью, и кровь вытекала горлом.
Гриша, потеряв панаму, ладонью нервно тер голову и говорил с Алешей то, теряя окончания то, проглатывая слова перескакивая с первого на третье, то вовсе строчил как пулемет.
-Алешка рака, раков та ты любишь? Мы с брательником. Домой ко мне, в деревню мою поедем. А? Поедим? Ты же обещал. Лешка! Ведь обещал,- и Кузнецов грязной горячей рукой растирал бегущие по щекам слезы.
В ответ Алеша с широко открытым ртом только хрипел. Так же как рыба, выброшенная на берег, напрасно ищет спасенье в глотке воздуха, Алеша так же никак не мог его в нем найти и слабел с каждым вздохом.
Ишак упирался и никак не хотел, или не мог бежать, так как от него требовали новые хозяева. Морозов бросив животное на дороге, и сам катил тележку с Алешей по узким улочкам. Кузнецов бежал рядом и поддерживал Алешу на боку, чтобы он не перевернулся на спину и не захлебнулся кровью, которая с каждой минутой все больше и неистовей вырывалась из него наружу.
Никто не звал Кузнецова «Гришей», только Алеша. Да если бы кто попробовал Кузнецов съездил бы по морде. Не любил Кузнецов как он сам говорил этих телячьих нежностей, и главное всегда держался на расстоянии. Для товарищей Гришка для посторонних и начальства старший сержант Кузнецов. Потому что ласковое и теплое « Гриша» возвращала Кузнецова в далекое детство к бабушке Авдотьи Ивановны Кузнецовой матери отца, и была для сердца Кузнецова дороже золота. Бывала Авдотья, посадит на колени меньшего внучка, даст сахарного петуха смотрит на горящие глазенки ребенка и не налюбуется.
-Баба, а баба,- начнет расспрашивать маленький Гриша. – А вот когда я как батька вырасту, ты будешь мне петуха давать?
- А зачем тебе Гриша тогда петуха давать? Ты же вон, какой будешь, да неба!
-Да неба!- и Гришины глазенки еще пуще загорались.
-Да неба. А я буду там, на небе, если бог позволит за тобой сорванцом следить,- отвечала Авдотья и легонько пощекотала внучка. Гриша весело смеялся, и так было у него хорошо на маленьком сердечке, что потом когда бабушки не стало, все последующие годы, Греша подобного чувства, не знал, пока не сошелся с Алешей. И когда Алешу ранило, сердце Кузнецова вырывалось из груди, словно знало, и чувствовало, что снова суждено ему было потерять что-то очень ценное, с чем сердцу было так хорошо. И слава богу, что сердце может ведать чувство горячей любви, как бы ему при этом не было бы тяжело. И сейчас, когда случилась беда, сердце в груди Кузнецова забилось, как-то по-особенному вспоминая самые теплые моменты, стараясь помощью памяти продлить жизнь. И не важно, что с каждой такой попыткой призвать на помощь память, сердцу становилось невыносимо. Теперь Алеша был навечно в памяти сердца Кузнецова, а значит, жизнь после смерти не прекратится, а наоборот еще ярче даст о себе знать, передаваясь из уст в уста. Потому что даже самый маленький лучик света, если он настоящий, может бороться с тьмой, пройти сквозь тьму, как нож сквозь масло, оставив после себя неизгладимый спасительный след.
Алеша умирал в части. Сказали, что нужна кровь для переливания и уже совсем скоро кровь было некуда девать, уже прошел слух, что Голубев умер, а солдаты все приходили в санчасть и спрашивали чем можно помочь. Все помнили, как кто-то притащил аккордеон, и Алеша устроил такой концерт по заявкам, что потом еще долго помнили и ходили за музыкантом следом, а командир батальона так вообще распорядился, чтобы освободили Голубева от службы и за аккордеон. Ждали большое военное начальство. Но Алеше было неудобно перед товарищами целый день напролет сидеть за инструментом, когда те по горам, да на патрулирование города наматывали километры. И он как все, а потом после за репетиции, а вся часть только этому и рада. Соберутся после ужина все во дворе школы, и давай, перекрикивая друг друга заказывать Алеше любимые мелодии. Просто слушали затаив дыхание и подпевали, когда кто-нибудь кричал: «Катюшу давай» или пять раз кряду заказывал «Смуглянку».
Ранение было настолько тяжелое, что отчаявшемуся хирургу оставалась только уколоть Алеше изрядную дозу морфия, и в сторонке выкуривая сигарету за сигаретой проклинать все на свете. Когда все закончилось, Гладков, нервно сжимая кулаки, пошел искать Морозова. Гладков был тучным впечатлительным добряком, который мог рассердиться, если уж как говорится, допекли, или наболело. Под портрет классического военного хирурга жесткого и подтянутого в очках такого, который, не моргнув глазом, оттяпает молодая парню ногу, Гладков, не был похож. Конечно, когда приходилось делать выбор между жизнью и смертью, Гладков не колебался, но прежде он расшибется в лепешку, и только когда ничего не оставалось делать, шел на крайний шаг. Юношеский запал Гладков не растратил даже за тридцать с лишним лет в военной хирургии и как какой-нибудь студент практикант переживал и не спал ночами, казнил себя, что значит, что-то сделал не так, когда-то не доучился и вот теперь приходиться за его безалаберность расплачиваться другим. Пару раз Гладков даже порывался уйти из военной хирургии, а один раз так вообще из медицины и никогда больше не заниматься практикой. Но его удержали, удержали, потому что Гладков был по-настоящему сильным хирургом и потому что не растратил юношеский запал, а главное как никто чувствовал ответственность.
Морозов нашелся почти сразу. Многие близко знавшие Алешу собрались вместе, и ждали новостей, до последнего надеясь на Гладкова зная какой он классный хирург вытащивший с того света не одного бойца.
И все взоры устремились на Гладкова, когда он вышел к собравшимся. Хирург силился, чтобы не закричать от отчаянья, но и не нужно было кричать. И без того всегда угадывалось на полном лице Гладкова такие моменты, когда ненависть к смерти и ко всему что к ней приводило особо сильно бушевало в сердце хирурга. Гриша так и потемнел, когда встретился взглядам с хирургом. Все как-то потупили взгляд. Сергеев сжимал в руках аккордеон. И он хотел что-нибудь играть, но не умел, но пальцы сами стали жать на клавиши рождая какую-то страшную музыку, похожую на скорбный плач, такой который может родиться в сердце с потерей радости и света. Кто-то не выдержал и положил руку на инструмент.
Гладков отвел в сторону капитана Морозова серого и хмурого как туча.
-Что же это?- с надрывом спросил Гладков и показал Морозову пулю, которую только несколько минут достал из Алешкиного пробитого легкого. – Ты посмотри внимательно посмотри,- горячился хирург,- а мы с ними цацкаемся. Или они нас или мы их. Третьего не дано. Вы слышите не дано, вам здесь капитан, не Россия!
Морозов взял в руки пулю с какой-то дикой мыслью, которая до неузнаваемости переменила его всего, словно на его голову свалилась шарада, от разгадки которой зависело очень многое, если не судьба. На пули был вырезан ножом православный крест, такой же какой Морозов видел, царапал штык ножом Кузнецов на пулях своих патронов. Если бы метка была просто такой же, как на пулях Кузнецова, ну нет, без особого труда и не сличая, было видно руку Кузнецова.
-Вот так и я дар речи потерял,- сказал Гребешков. А потом ярость, дикая ярость. Так взял бы и своими руками.
Морозов еще долго молчал, а потом попросил хирурга никому не говорить о непростой пуле. Должно было быть какое-то объяснение страшной находке. Прояснение, а вместе с ней, и разгадка пришли уже после. Морозов смотрел на раздавленного Кузнецова в окружении товарищей и не мог позволить потерять еще одного бойца. Что пуля унесла Алешу могла убить, исковеркать всю жизнь Кузнецову можно было и не сомневаться, и стало бы страшной попыткой проверить обратное. И капитан Морозов после еще много дней носил ту пулю в нагрудном кармане, пока не выбросил ее глубокое ущелье. А Кузнецов снова и снова перечитывал письмо Алеши прежде отправить его Диане.

VIII

«Прости, что за долгие месяцы пишу впервые. Я не перестаю думать как ты там, что с тобой? Какие нужны силы и мужество, чтобы жить женщине в таком месте, которое даже на войне мне видится в черных траурных красках от того что здесь все же война, а у вас мирное время.
На войне смерть ходит под руку с жизнью и обои переполненные страшными любезностями и одолжениями, только и делают, что ублажают друг друга. Страшный союз, который возможен только на войне. Жизнь одного, двух человек могут спасти сотни жизней, и в то же время сама жизнь ежедневно становится причиной смерти людей. Самый простой и страшный пример чуть не каждую ночь жизнь являет на радость смерти. Уснул на посту часовой, задремал другой и на утро целую роту, могут найти с перерезанным горлом. И наоборот первая подорвавшаяся на мине машина в автоколонне, и заживо сгорели в машине люди, спасают всю автоколонну, сотни жизней. А я при всем том, что творится вокруг так и не научился стрелять в людей. Направляю дуло автомата, нажимаю спусковой крючок, а пули, словно заколдованные или в сторону или в небо, но только не в цель. Признаться честно, поначалу, когда стрелял, так жмурился, сейчас не жмурюсь, привык, но все равно, ни разу в никого так и не попал, даже не ранил. Очень рад этому. Хоть и понимаю что это палка о двух концах. Как говорит капитан Морозов, профнепригодность моего сердца к войне может стоить жизни не только мне, но и моим товарищам. Но как бы там ни было, ни я, не мои товарищи не жалеют, что здесь оказались. Афганистан и вообще Восток после наших берез, чернозема и просто травы под ногами кажется, словно другою планетой. Местное население же, но на то, оно и местное население! Думаю и знаю, что если любой человек независимо от национальности и вероисповедания с оружием в руках придет в мой дом или на улицы моего родного города не будет мной встречен с хлебом солью. Вот так и в Афганистане никто не жалует нас как освободителей. Но и не за что нас встречать, как наших дедов в сорок пятом, встречали в Европе. Всегда с оружием и всегда по несколько человек.
В Кандагаре и как в любом городе России есть базар. Восток родина уличной торговли. Но как мне показалось базар на востоке только в кино шум, гам, веселые лукавые лица, и пройти не дают. Но то, что в Кандагаре, да и, пожалуй, в любом городе Афганистана во время войны, это точно. Толпы грязных оборванных людей чаще детей, которые собираются в стаи, словно вываленные в грязной муке, визитная карточка местных базаров и улиц. Здесь повсеместная нищета. И лица! Господи, такие страшные лица, на которых при виде нас русских солдат может родиться такая ненависть, что может стать не по себе даже бывалому как говорится обстрелянному бойцу. Но всего страшней, когда начнут улыбаться и заискивать. Девять из десяти случаев такой доброжелательности может закончиться пулей в спину или гранатой с выдернутой чекой, которая волчком кружиться в пыли под ногами. И всего чудовищней, что это граната в руках восьмилетнего ребенка. А самая ходовая монета на местных базарах патроны от автомата. На патроны можно выменять хоть черта лысого, только покажи патроны. Еще тушенка. Но она что-то вроде низкопробного серебра. Патроны - золото. Оружие есть в каждом доме. Патронов же много не бывает, как пошутил один переводчик из местных, за что с ним пошутили не менее страшно. Долговязому афганцу полиглоту в халат положили гранату и на ходу выбросили из машины.
Что не день на улицах русский солдат получает пулю в спину, а наутро его товарищи, те которые его мертвого несли на руках идут на местный базар и меняют патроны на вещи и гашиш. Вот и Гриша отличился. Рассказал, что видел на базаре у одного старика богатый халат, и вот бы здорово было его на что-нибудь выменять для тебя.
Менялись долго, но все безуспешно. Что только я не предлагал! Старик в сером от пыли халате и чалме с желтыми лицом и зубами упорно делал вид, что не понимает, что ему дают взамен его халата. Я предложил деньги - русские рубли. Все, что было у меня и у Гриши- 75 рублей. «Черт с тобой» думал я про старика и даже предлагал отцовские часы. «Не хочет по-хорошему,- горячился Гриша.- Давайте как у нас в деревне. В рог! Сразу все поймет и за - уважает наши деньги». Все были за и даже закатили рукава. Старик хоть бы хны! «Это он Алеша,- говорил Гриша,- чувствует, что у тебя сердце голубиное. Не позволишь нам его проучить». И представь, старик улыбался, словно понимал. И показывал старый черт, растопырив свои костлявые желтые пальцы на обеих руках, что, мол, десять и показывал пустую гильзу.
Я отказался! Мы ушли, а потом Гриша сам принес халат тебе в подарок. И сказал, чтобы я не выступал, что, мол, где он этого старика теперь найдет, чтобы вернуть халат обратно. Врал, не краснея, что якобы выменял халат на тушенку. Врал, конечно, врал. Десять человеческих жизней цена этого халата и мне было бы неприятно видеть его на тебе. Но и избавиться от такого халата будет не правильно. Как бы ни было тяжело слишком высокая цена, чтобы не считаться с ней. Как вечный огонь памяти погибшим воинам пусть станет этот халат.
И еще раз прости, что не писал. Это, то единственное о чем я вправе просить у тебя прощения. Во всем же остальном ты не можешь и не должна меня прощать. Особенно в том, что случилось той страшной ночью. Нет твоей вины в том, что случилось. Виноват я один, причем виноват кругом. И как я теперь это понимаю. Если бы я думал не только о том, как мне хорошо с тобой я разглядел бы, увидел бы страшную правду. О! как я мог быть таким эгоистом и не отдавать себе отчет, чем тебе, возможно, приходиться платить за встречи со мной, за то, что я вкушал упоительную сладость счастья. Я получил поделом и теперь должен сделать все, чтобы ты была счастлива. Мой долг прийти к тебе, как ты однажды пришла в мою жизнь, принесла с собой счастье и как это счастье подарила мне, я впредь стану каждую минуту своей жизни дарить счастье тебе.
Я люблю тебя и знаю, что это, в самом деле любовь, а не жалость, не только выгода сердцу от радостных мгновений, не одна испепеляющая страсть, союз не ради одной только близости, потому что, превозмогая боль, могу стерпеть унижения, насмешки, разжать губы, сжимаемые, словно тисками общественным мнением и сказать любому: « Я люблю ее, люблю и мне плевать на общественное мнение». Мне все равно, что говорят те, которые стараются очернить нашу с тобой любовь, мне главное, что мне говорит мое сердце.
С болью утраты состояния беззаботности, когда можешь забыть обо всем на свете, и мир является без горя и бед, приходит сила. Как ребенок взрослея, приобретает силу и чем, взрослее тем у него больше сил, и вот окончательно став взрослым он свою беззаботность меняет на способность самостоятельно принимать решения и строить свою жизнь. Мы выросли, возмужали на своем горе, беззаботность обменяли на настоящее чувство и, осознав какое сокровище получили взамен, не должны впредь никогда жалеть об утрате…