Почему Гермес грустит?

Захожу в мастерскую. Пыльно. Вокруг стоят головы античных истуканов и студенческие работы — глиняные человечки на забавных каркасах. Заботливые творцы шедевров положили им в ноги бумажки с надписями, вроде: “Не трогать ! Увижу, что чужие работы прислонены — сломаю!”.

Андрей набирает глиняную массу, которая скоро станет моим портретом, сижу на стуле, рассеянно верчу головой, оглядывая все вокруг. Задаю банальный вопрос:

— Что ты здесь делаешь ?

— В детстве решил, что вырасту и буду художником. А почему так решил…? Наверное, потому что постоянно рисовал и лепил из пластилина, — говорит, Андрей, тем временем комок глины в его руках приобретает очертания девичьего черепа, — потом поступил в ГАХУ на специальность, которую тогда называли “большой металл” — ковка.

— Ты был кузнецом?

— Да, но потом перешел на кафедру скульптуры, точнее меня перевели,— говорит скульптор, сосредоточенно вылепливая черты лица. Смотрю как стеками прорезаются морщинки, появляются неровности,— гладко могли лепить только греки, а за фактурой легко скрыть недочеты,— шутит художник.

Вспоминаю разговоры с друзьями о самобытности уральского искусства и о его феномене, существование которого каждый уважающий себя журналист, ученый из Екатеринбурга пытается раскрыть, снимая фильмы и работая над статьями. Спрашиваю:

— Считашь ли ты уральскую живопись особенной?

— Мой дед занимался живописью без профессионального образования. Был академическим уральским живописцем. Рисовал этюды — на грунтованном картоне местная природа. Честная живопись, искренняя. Уральское искусство выделяется на уровне колорита: зелено-коричневое, охристое, построенное на приглушенных тонах. Других отличий не вижу, ни стилевых, ни каких-либо еще.

Классические уральские художники В.М. Волович или Миша Брусиловский, например, рисовали в разных стилях, да и не родились на Урале. Волович с Приморья, а Брусиловский из Украины, — смеется скульптор, — а из современных местных Сергей Лаушкин нравится, Леонид Тишков , тоже наш земляк, его работы — это сочетание искренней пронзительности и концептуального подхода. Тима Радя, конечно, молодец! Вообще, среди уличных художников и хулиганов, мне кажется, сейчас больше интересных ребят, чем в традиционных видах искусства.

— А свое творчество относишь к какому-нибудь направлению? — интересуюсь, ожидая услышать новое постмодернистское словечко.

— Нет, слишком широкое поле для самоопределения. Если говорить обобщенно, то у современного искусства есть проблема. Оно бросается из крайности в крайность — это либо голимый концептуализм, мысль, не облаченная во внятную форму, либо бездушный натурализм, когда художники штабелями пишут голых женщин. И тот и другой вариант неполноценен, должна быть и форма, и смысл. Чувствую, что у меня есть силы исправить эти ошибки хотя бы в своем творчестве.

— Расскажи о каком-нибудь своем концептуальном проекте.

— На дне рождения играли в настолки. Не помню, в чем суть игры, но вдруг возникло словосочетание: деревянный якорь. Тогда подумал, что это занятная и абсурдная мысль, которую нужно воплотить в жизнь. Еще в процессе создания столкнулся с термином — психологический якорь, которым объясняется природа человеческих воспоминаний. Заякориться могут как позитивные, так и негативные впечатления, в любом случае они дороги человеку. Изменяя одну деталь — материал, а это столбы из лиственницы, которым больше 100 лет, делаю якорь непотопляемым. Он, как воспоминания, может помочь удержаться на плаву. Предмет, погруженный в непривычную среду, приобретает новые значения. Когда несешь деревянный якорь за собой по городу, кажется будто это твой крест— открывается новая грань, еще один смысл, — рассказывает Андрей об одной из своих работ, потом отходит и долго смотрит на результат лепки. Затем пару раз проводит стеком по глиняным щекам.

— Давай на сегодня все,— говорит скульптор.

— Давай. Любишь лепить портреты?

— Да, я так отдыхаю от ордеров, орнаментов… Сейчас буду голову Гермеса доделывать, только вот у него лицо грустное получается.