«Спецеедство»

26 January 2020
282 full reads
653 story viewsUnique page visitors
282 read the story to the endThat's 43% of the total page views
6,5 minutes — average reading time

Толковый словарь Д.Н.Ушакова (1935-40 гг.) толкует термин «спецеедство» как «враждебное отношение к беспартийным специалистам как результат непонимания политики коммунистической партии по отношению к интеллигенции. "Спецеедство" всегда считалось и остается у нас вредным и позорным явлением».

Это «вредное и позорное явление» было альфой и омегой советской внутренней политики до конца 1930-х гг. (т.е. до начала издания словаря Ушакова), после чего сошло на нет не потому, что было искоренено партией и правительством, а оттого, что «есть» стало некого – беспартийных интеллигентов в основном уничтожили.

«Спецеедство» как явление существовало с момента октябрьского переворота, и поначалу вовлекало в свою мясорубку в основном царских офицеров, служивших в Красной Армии (вспомним баржи со «спецами», потопленные в Волге под Царицыном по приказу Сталина). Но в конце 1920-х гг. «спецеедство» обрушилось в первую очередь на технических специалистов – инженеров, работавших в советской промышленности. Старт их истреблению дало Шахтинское дело, начавшееся в 1927 г.

Исторический фон 1927 г. очень подходил для начала кавалерийской атаки на очередные ветряные мельницы, мешающие большевикам беспрепятственно строить социализм. В сельской местности всё было просто: крестьяне злостно не желали сдавать продукцию за советские дензнаки, покупательная способность которых падала, а их государство требовало всё больше. Спровоцированный властью кризис хлебозаготовок в том году привёл к силовому выколачиванию хлеба у крестьянства, что через год переросло в раскулачивание и коллективизацию.

Но и в городах советской власти срочно требовались страшные враги, не дающие спокойно строить светлое будущее. В советской промышленности того времени больше значение играли концессии – предприятия, реанимированные при помощи иностранных инвестиций и управлявшиеся иностранными капиталистами. Концессии, наряду с отечественным капиталом, легализованным в ходе НЭП, сыграли решающую роль в восстановлении хозяйства в 1920-е гг., но в 1927 г. их работа начала давать сбои. Как, впрочем, в упадок приходили и госпредприятия, работавшие ещё по законам рынка. Причина была одна: постоянно усиливавшееся давление партхозначальства и ОГПУ. Эти люди, не понимавшие ничего и ни в чём, постоянно что-то требовали, указывали, назидали, но в основном банально вымогали деньги. «Нарком снабжения Микоян … признавал: "Воруют все вплоть до коммунистов. Коммунисту легче воровать, чем другому. Он забронирован партбилетом, на него меньше подозрений". По словам Микояна, проверка хлебных магазинов в Москве показала, что воруют по 12 вагонов в день» (И.С.Ратьковский, М.В.Ходяков. История Советской России. http://www.bibliotekar.ru/sovetskaya-rossiya/49.htm).

Денег требовалось всё больше – и на дачи и «форды» для начальников, и на начавшуюся, хоть и без всякого плана, индустриализацию: уже заканчивали Волховскую и возобновили строительство огромной Днепровской ГЭС, остановленные в 1914-м, уже планировали строительство Магнитки, уже заводы делали танки МС-1. На это нужно много денег, а где взять, как не у концессионеров и нэпманов, если не вытрясти у синдикатов и трестов? Тем временем именно в 1927-м поток иностранных инвестиций и кредитов (в основном немецких) начал иссякать: иностранцы устали от рэкета и глупого вмешательства в работу советских «органов», и вкладывать деньги расхотели. А тут ещё кризис хлебозаготовок…

Что делать в такой ситуации? А то, что только и умели коммунисты: урезать зарплаты рабочим и повышать нормы выработки. Уровень жизни советских рабочих, не успевший вернуться к показателям 1913 г. (тоже, прямо скажем, невысоким), начал падать.

Донбасс в то время был важнейшим экономическим районом СССР – не менее важным, чем Москва и Ленинград, а концентрация рабочего класса там была самой высокой в стране. Социальная стабильность в Донбассе была крайне важна для большевистского руководства, а она оказалась под угрозой. В Москве помнили, как в 1922-23 гг. Донбасс потрясла волна забастовок, угрожавших самому существованию советской власти; тогда в небольшом городе Шахты отряды ОГПУ стреляли в рабочих. Потом всё как-то успокоилось: зарплаты повысили, а немецкие и британские концессионеры понемногу налаживали работу шахт и заводов. Но в 1927 г. Шахты опять забурлили: возникла угроза новой забастовочной волны. Уповать только на карательные действия было опасно - значит, нужны виноватые, на которых можно свалить ответственность за кризис, отвлечь внимание и рабочих, и общественности (как советской, так и иностранной) от истинных виновников – партхозактива, погрязшего в воровстве, коррупции, бесхозяйственности и некомпетентности.

Началось всё с местной, обычной для того времени коллизии: навязанный шахтёрам новый коллективный договор, в результате которого зарплаты упали почти вдвое, вызвал в мае 1927 г. недовольство, «волынки» и падение дисциплины труда на предприятиях города Шахты, в связи с чем произошло несколько аварий. Партхозактив впал в панику и обвинил троих инженеров в халатности, чтобы снять ответственность с себя и успокоить рабочих. Однако ситуация осложнялась тем, что решение о снижении зарплат не было местной инициативой, а директивой из Москвы, поэтому требовалось что-то повесомей халатности. Аресты продолжились осенью, а в марте 1928 г. ОГПУ информировала ЦК ВКП(б) о раскрытии антисоветского заговора инженеров. Количество арестованных пошло на десятки.

Арестованные "шахтинцы"
Арестованные "шахтинцы"
Арестованные "шахтинцы"

В условиях кризиса и массового недовольства многие рабочие, разумеется, писали жалобы на инженеров: других «вредителей», реально ответственных за кризис, они просто не видели – те были слишком высоко. По стандартам того времени рабочие обвиняли специалистов в антисоветчине – ведь те не всегда скрывали своё скептическое отношение к власти, безобразно управлявшей производством и мешавшей работать как им, так и концессионерам (если шахты и заводы находились в концессии). Но инженеров с весны 1928 г. обвиняли уже не в халатности, а в создании подпольной белогвардейской организации, связанной с бывшими владельцами шахт, созданной с целью реставрации капитализма. По утверждению следствия, инженеры совершали «акты вредительства» - пожары и аварии, нарочно губили оборудование, а также сознательно ухудшали условия работы шахтёров и заводчан с целью вызвать недовольство, т.е. поссорить трудящихся с советской властью. Это была попытка перевалить ответственность за бедственное положение рабочих и экономические неурядицы, вызванные неумением партхозактива нормально хозяйствовать, с власти на специалистов.

Тогда же в Шахтинском деле» появился «иностранный след»: сначала в безличной форме следствие указывало на участие в «заговоре» иностранных концессионеров и наёмных специалистов-иностранцев. В условиях отказа германских банков в кредитах Советскому Союзу, это было обычным давлением на строптивых партнёров.

Надо учитывать, что после гражданской войны в СССР остались только лояльные советской власти специалисты. До конца 1920-х гг. из СССР можно было легально уехать; остались лишь те, кто, хотя и не состоял в ВКП(б), но либо верил в социалистическое будущее, либо был слишком инертен и боязлив для того, чтобы двинуться искать счастья куда-нибудь в Рур, Шарлеруа или Западную Вирджинию. Разумеется, обе этих категории – лояльные советам и инертные – никак не подходили на роль фанатичных борцов с режимом, готовых рисковать собой для возвращения шахт и заводов прежним владельцам. А ведь те специалисты были не очень молодыми людьми, обременёнными семьями. Для того, чтобы такие вступили в заговор (прекрасно зная, чем это чревато в СССР), нужна была какая-то очень серьёзная мотивация – типа захвата страны иностранными агрессорами. Ничего этого в 1927-28 гг. не было.

Арестованные инженеры довольно быстро начали «признаваться». Первым признательные показания дал инженер Абрам Башкин в январе 1928 г., показавший, что группа специалистов Донугля работала на бывших хозяев шахт и заводов, получая указания из-за границы (какими методами от Башкина добились признаний, сказать сложно, но после подписания показаний он оказался в больнице). «Уличённый» им инженер Гавришенко тоже пообещал признаться, но… 30 января выбросился из окна тюрьмы, когда его вели на допрос. На следствии «шахтинцам» не ломали кости и не раздавливали половые органы – всё это начнётся позже. Но им устраивали «конвейеры» - непрерывные допросы без сна и отдыха; к ним уже применяли пытки холодом и жарой. А главные – их предупреждали, что семьи будут лишены продовольственных пайков и жилья, что в тогдашних условиях означало полное нищенствование, чреватое голодной смертью. Поэтому арестованные и давали признательные показания.

Тем временем «Шахтинское дело» дошло до Политбюро ЦК ВКП(б), которое решило его раскрутить как масштабный белогвардейско-иностранный заговор. 24 апреля по материалам следствия был составлен и частично опубликован (!) 95-страничный доклад «Экономическая контр-революция в Донбассе», после которого сомневаться в исходе дела уже не приходилось.

Пресса призывала к расправе с невиновными
Пресса призывала к расправе с невиновными
Пресса призывала к расправе с невиновными

После падения советской власти документы следствия по «Шахтинскому делу» были рассекречены и опубликованы: желающие могут ознакомиться с ними в открытом доступе. В них не содержится никаких доказательств существования заговора, а есть только оговоры и самооговоры обвиняемых, добытых следствием в ходе допросов. «Одним из доказательств по делу стала переписка ряда специалистов с бывшим владельцем одной из шахт Дворжанчиком. Однако речь шла о намерении Дворжанчика взять шахты в концессию. Такую возможность предусматривал декрет председателя СНК Ленина и управляющего делами СНК Бонч-Бруевича от 23 ноября 1920 года, когда в концессию предполагалось передать 72 предприятия Донбасса (Генпрокуратура реабилитировала участников «Шахтинского дела», http://www.newsru.com/russia/05dec2000/reabilitation.html).

Абсолютная неправдоподобность обвинений в адрес инженеров демонстрируется просто идиотскими (другое определение подобрать невозможно) попытками выставить в качестве улик небольшие денежные суммы и даже предметы одежды, присланные обвиняемым родственниками из-за границы. Например, «сигналами для крупных акций саботажа» объявлялись шляпа плащ-макинтош, присланный братом, проживавшим в Германии, первому шахтинскому арестованному Башкину. В работе следствия (хотя его курировала целая комиссия Политбюро, в которой были такие столпы советской власти, как Рыков, Орджоникидзе и Куйбышев) была и просто откровенная халтура: в списке германских граждан, арестованных по «Шахтинскому делу», переданному в посольство Германии, значился некто Кёстер – акционер фирмы «Кнаппе», обвинённый в шпионаже, в то время как подобной личности… никогда не существовало! Произошёл скандал, на который был вынужден откликнуться даже министр иностранных дел Германии Густав Штреземан, заявивший, что в «Шахтинском деле» «советско-русские судебные органы действовали с безответственным легкомыслием». Уже в 1930 г. замнаркома внутренних дел Г.В.Чичерин писал В.В.Куйбышеву о «Шахтинском деле»: «Ни одна полиция в мире не базировала бы дела на таких никчемных основах» (Красильников С.А., Савин А.И., Ушакова C.H. Шахтинский политический процесс 1928 года: в 2 кн. Кн. 1 - М.: РОССПЭН, 2011). И это понимал не только уходивший в отставку Чичерин: член-корреспондент Академии наук СССР В.Грум-Гржимайло писал: «Настоящее подлинное вредительство есть легенда, а имел место только шулерский приём… Весь шум имел целью свалить на чужую голову собственные ошибки и неудачи на промышленном фронте… Им нужен был козёл отпущения, и они нашли его в куклах шахтинского процесса» (там же). Понимали всё это и сами «спецы»: ОГПУ доносило, что инженеры по всему Союзу уверены, что Шахтинское дело попросту выдумано самими чекистами для того, чтобы скрыть профнепригодность советской власти.

Тем не менее 8 марта 1928 г. Политбюро разослало всем советским органам власти обращение ЦК ВКП(б) «Об экономической контрреволюции в южных районах угольной промышленности», в котором ответственность за бесхозяйственность и безответственность в стране перекладывалась на «контрреволюцию». Большевики не желали не могли признать, что всё дело было грубо сфабриковано, а выводы следствия - сфальсифицированы.

По «Шахтинскому делу» были арестованы сотни людей, но на публичный процесс были выведены только 53 человека, а 82 – осуждены Коллегией ОГПУ во внесудебном порядке. Председательствовал в суде ректор МГУ Андрей Вышинский: это был его дебют, на котором оттачивались его «таланты», полностью развернувшиеся во время Большого Террора.

Шахтинский процесс
Шахтинский процесс
Шахтинский процесс

6 июля 1928 г. суд вынес свой вердикт, согласно которому 11 обвиняемых были приговорены к расстрелу, и пятеро приговорённых через три дня расстреляны. Остальным шестерым смертную казнь заменили 10 годами заключения (впоследствии они работали по профессии на предприятиях Карагандинского угольного бассейна). Четыре человека были оправданы, ещё четверо, в т.ч. двое граждан Германии, получили условные сроки, остальные 33 получили сроки от 1 до 10 лет.

Толпа у входа в Дом Союзов на Большой Дмитровке, где проходил Шахтинский процесс
Толпа у входа в Дом Союзов на Большой Дмитровке, где проходил Шахтинский процесс
Толпа у входа в Дом Союзов на Большой Дмитровке, где проходил Шахтинский процесс

Советская власть, уже истребив к 1928 г. легальную и подпольную оппозицию, сумела найти «врага» - беспартийных инженеров, мешающих ей строить коммунизм. Враг был необходим в свете разворачивающейся первой пятилетки, которая начиналась, невзирая на не устранённые черты советского хозяйствования – воровство, коррупцию, бесхозяйственность, профессиональную безграмотность кадров. Высшим руководителям было ясно, что эти черты неистребимы, что пятилетний план будет поражён ими, как болезнью, и придётся всё время кивать на кого-то и на что-то, мешающее работать. Поэтому Сталин заранее предупреждал советских людей, что «вредительство» инженеров будет продолжаться: «Шахтинцы» сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко ещё не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых опасных форм сопротивления против развивающегося социализма. Вредительство тем более опасно, что оно связано с международным капиталом» (Минаев В.Н. Иностранные разведки и внутренняя контрреволюция в период первой пятилетки. Шахтинское дело//Подрывная деятельность иностранных разведок в СССР - М.: Воениздат НКО СССР, 1940. - Т. Ч. 1. - С. 127-134).

После Шахтинского дела для коммунистов на долгие годы стало привычным делом сваливать все собственные провалы на «спецов» - так «спецеедство» превратилось в главный громоотвод, канализирующий недовольство советских людей тем хаосом и безобразиями, которые воцарились в стране с началом пятилеток. Уже в 1928 г. «вредителей» стали искать (и находить!) в железнодорожном транспорте, на военных заводах. Чем больше распространялось строительство заводов, предусмотренных пятилетним планом, тем шире расползались новые дела «шахтинского» типа.

Следует с сожалением признать, что подлая, провокационная цель Шахтинского дела была частично достигнута: рабочие стали связывать провалы в работе с деятельностью «спецов»: недовольство трудящихся удалось канализировать в нужное русло. Десятки тысяч людей учились строчить доносы на начальников и коллег – пройдёт несколько лет, и уже миллионы доносов буквально завалят «органы».

Митинг рабочих против "вредителей"
Митинг рабочих против "вредителей"
Митинг рабочих против "вредителей"

А пока «шахтинская» политика шагала по Советскому Союзу. В 1930 г. в Москве прошёл процесс Промпартии – суд над восемью инженерами-«вредителями», якобы действовавшими по приказаниям эмигрировавших «буржуев» и… генштаба французской армии, готовившего интервенцию в СССР! Процесс был слеплен в большой спешке (по Донбассу тогда прокатилась волна забастовок, связанных с очередным падением уровня жизни рабочих) – такой, что ОГПУ не удосужилось даже придумать сколько-нибудь правдоподобное название подпольной «партии». Название «Промышленная партия» невозможно для подпольной и вообще политической организации хотя бы по психологическим причинам: ни одна партия в мире не называет себя «эксплуататорской», «буржуазной» или «помещичьей». Объявленный руководителем «Промпартии» П.И.Пальчинский, выдающийся горный инженер, которому одному из первых в стране было присвоено звание «Герой труда», был расстрелян до начала процесса по приговору Коллегии ОГПУ (т.е. без суда и следствия). Остальные – всего более 2 тысяч (!) человек - получили различные сроки. В 1931 г. прошёл процесс «Трудовой крестьянской партии», жертвами которого стали специалисты по сельскому хозяйству. Разумеется, безумие коллективизации вызывало непонимание и недовольство всех специалистов по аграрным вопросам, и их просто решили перебить. Как и с инженерами, власть не могла признать очевидный провал самой идеи коллективизации, не говоря уже о её исполнении, приведшем к миллионным жертвам. По этому процессу проходило 1296 человек, в т.ч. такие выдающиеся аграрии, как А.В.Чаянов и Н.Д.Кондратьев. Почто одновременно прошёл и процесс «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» - никогда не существовавшей конспиративной меньшевистской группировки, по которому были также осуждены технические специалисты; некоторые из них когда-то состояли в меньшевистской партии.

Больше массовых процессов над инженерами и специалистами не проводилось. Однако «спецеедство» как явление просуществовало ещё несколько лет – вплоть до конца 1930-х гг., когда старые, дореволюционные специалисты были почти полностью уничтожены. На их место приходили их ученики, но те были людьми другой формации: партийно-комсомольские выдвиженцы, «красные» спецы были гораздо худшими профессионалами, зато – несравненно больше преданными партии. А до этого времени (фактически до Большого Террора) «вредителей» среди инженерно-технических работников выискивали энергично и неустанно: ведь вся история сталинских пятилеток – это история страшных аварий и техногенных катастроф, уносивших не меньше жизней, чем небольшая война. А власть не могла признать, что это следствие штурмовщины, безалаберности и халтуры, причём на 99% не инженеров, а партийных органов, вмешивавшихся во всё и мешавших всем работать. Поэтому инженеры продолжали гибнуть. В 1934-37 гг. были убиты (некоторые без суда и даже ареста) или скончались при загадочных обстоятельствах всё (!) специалисты, построившие и запустившие Уралмашзавод (А.П.Банников, В.Ф.Фидлер, И.С.Беленький, В.А.Гассельблат, Д.А.Патрушев, В.И.Попов, И.А.Старченко, А.И.Баландин, С.Н.Седелев, В.Е.Волынко, В.Л.Стырикович и Г.М.Заславский и др.). Были расстреляны все трое руководителей строительства Магнитогорского металлургического комбината - Я.С.Гугель, Л.М.Марьясин и К.Д.Валериус.

Уже в годы Большого Террора истреблению и арестам подверглись тысячи новых, «красных» специалистов, и тоже по совершенно диким, абсурдным обвинениям. И так же, как во времена Шахтинского дела, власти арестами и расстрелами инженеров прикрывали собственную некомпетентность. Это была своего рода инерция: чуть что – хватать инженеров; так были схвачены, например, вполне «красные» А.Н.Туполев и С.П.Королёв.

Только перед войной абсурдная война советского государства с собственными инженерами прекратилась – после того, как в 1938 г. промышленность Советского Союза из-за массовых репрессий почти полностью остановилась. Руководство страны наконец-то отказалось от «спецеедства», оказавшись перед угрозой остаться вообще без современной промышленности. Да и беспартийных специалистов уже не оставалось – все были «съедены»…