Гибридная демократия как основа тоталитарной мобилизации

22 January 2019

Газета «Ведомости» от 15 августа 2014 года. Крым уже захвачен, Россия вторглась в Донбасс, чтобы спасти тамошних сепаратистов. А в либеральнейших «Ведомостях» простенький текст Екатерины Шульман. Центральный тезис: в России ныне гибридная демократия, в которой имитационно всё - демократия симулируется, диктатура имитируется. Сталинские усы накладные. И вывод:

«Появление имитационных демократий - не результат порчи демократий неимитационных. Это плод прогресса нравов, который уже не позволяет применять насилие так широко и беспечно, как это было принято еще 50 лет назад. Если «лицемерие - дань, которую порок платит добродетели», то имитация - это налог, который диктатура платит демократии.[1]»

Пятьдесят лет назад. Это, значит, в 1964 году, когда к власти пришел Брежнев. Странная точка отсчета, но не это главное, а то, что прогресс нравов, выходит, произошел и по сравнению с девяностыми годами, кои я вовсе не идеализирую, - полагаю, что не было в то время разрыва в развитии русского тоталитаризма, был переходный этап к его нынешней модели. Но невозможно отрицать куда более высокую степень свободы общественной, политической, культурной и деловой жизни в те годы. Так что никак не получается «прогресс нравов», а вот «порча» тех институтов, которые начали складываться в девяностые, очевидна.

Это первое, что бросается в глаза при чтении текста. И все же существеннее время его появления– переход России к войнам и территориальным захватам в куда большем масштабе, нежели в 2008 году при вторжении в Грузию, привел к невиданной консолидации населения и значительной части элиты, включаю элиту интеллектуальную и культурную. Оставшееся меньшинство, конечно, было ничтожно, но вполне могло сформировать эффективную, хотя и исключительно словесную, оппозицию.

Вот ему-то, этому меньшинству, весьма своевременно и был предложен набор клише, под названием «гибридная демократия». Слова эти мелькали и раньше, но теперь они были преподнесены не как установочные, а как предложение потенциальной оппозиции принять определенное толкование происходящего.

После этого были и другие тексты, но разумнее всего замкнуть круг, обратившись к анализу недавних выборов губернаторов в нескольких регионах. Тоже Шульман:

"Если мы признаем, что социальное первично по отношению к политическому, что общественные настроения влияют на политические решения, что замыслы и сценарии реализуются ровно настолько, насколько они соответствуют объективным обстоятельствам, а не противоречат им, что акторы, находящиеся на вершине управленческой пирамиды, в большей степени связаны ее ограничениями, чем определяют ее природу, – для нас в политическом процессе будет не так много внезапного и непредсказуемого.[2]"

Конец цитаты

А если не признаем? И не увидим этих ограничений в русской истории ни раньше, ни теперь? Ни у царей, ни у Сталина, ни у Путина. Каким объективным обстоятельствам соответствовали коллективизация и большой террор? А сейчас - какие общественные силы противодействуют политике кремля в Украине, Сирии, в...

Стоп. Это табу. Для Шульман и прочих кремлевских органчиков внешней политики вообще нет. И нет истошной украинофобии, антиамериканизма, телевизионной паранойи.

Собственно, этого одного достаточно, чтобы поставить крест на г. демократии. Внешняя агрессия – это часть внутреннего управления, даже странно, что приходится повторять такую банальность. И русская весна, о которой мечтает прогрессивная общественность, уже была в Крыму и Донбассе, и продолжается в Сирии. Имперское расширение всегда заменяло в России строительство гражданского общества.

Для г. демократии нет реальной поддержки власти большинством населения, нет постепенного, шаг за шагом ужесточения политического режима, нет очевидного движения к мобилизационной экономике. И нет полной управляемости тех партий, которые победили на выборах в трех регионах. Есть другое:

«Неожиданные» результаты региональных выборов осени 2018-го не только логично следуют за реакцией на объявленное повышение пенсионного возраста, но и хорошо встраиваются в долгосрочную и объективно обусловленную тенденцию изменений в общественном сознании: трансформацию взглядов на государство и свои отношения с ним, на взаимные права и обязанности человека и государства, на власть в широком смысле и свои отношения с ней, на свой статус как граждан."

Конец цитаты

Ага, сейчас. ЛДПР и КПРФ как раз те партии, которые трансформируют взгляды на государство, на статус граждан, на всё. Выборы артикулировали запрос на ужесточение тоталитарного режима, существующего в стране и ничего гибридного не имеющего. И что теперь? Радоваться победам жиринят и коммуняк в трех регионах? Это же новая модель тоталитаризма, которая и не снилась никакой Арендт и никакому Оруэллу. Именно так, а никакая не гибридная демократия, в этой модели тоталитаризм не персонифицируем ни одной партией, ни одним лидером. Всё, что вне тоталитарных рамок, убрано и вычищено, и теперь можно сколько угодно ротировать партии, людей. И повторять с семидесятых годов позапрошлого века заклинание:

Сбирается с силами русский народ

И учится быть гражданином...

Кроме того, непонятно, почему в построениях Шульман и ей подобных отсутствует имя Макса Вебера, слово «гибридный» не употреблявшего, но, по существу, рассматривавшего сходное явление в своих рассуждениях о перспективах русской революции, датируемых 1906 годом. Вебер говорил о мнимом конституционализме в России (Scheinkonstitutionalismus), который, с точки зрения Милюкова, продолжившего наблюдения Вебера, закончился катастрофически. Собственно, и без Милюкова это понятно. Как понятно и то, что перед тем как сравнивать Россию с латиноамериканскими диктатурами, о чем постоянно говорит Шульман в своих выступлениях, разумнее вспомнить ее собственную историю. И историю других европейских государств.

В этих выступлениях Вебер упоминается часто, противопоставляется современным западным политологам, но это обычный для советских ученых Вебер без Вебера – исследователь бюрократии, типов лидерства и проч. А вот две статьи 1906 года о мнимом конституционализме в России и о перспективах русской буржуазной революции – они ни к чему. Потому что ежели вчитаться, то все рассуждения о гибридной демократии здесь и сейчас превращаются в пустое умозрение на фоне конкретного, предметного анализа Вебера. И в центре этого анализа не судьба институтов, а возможность формирования политического индивидуализма в России, точнее, персонализма, превращение личности в актора, главное действующее лицо политики.

Вебер пессимистически оценивает перспективы политического индивидуализма в России. Но не менее критичен он и по отношению к его перспективе во всем мире:

«Для либерализма вопрос жизни - бороться с бюрократическим и якобинским централизмом, и насаждать в массах старую индивидуалистическую идею "неотъемлемых прав человека", которые нам западноевропейцам кажутся чем-то вполне "тривиальным", как кусок хлеба тому, кто сыт.

Эта "естественно-правовая" аксиома не дает однозначных указаний на какую-либо конкретную социальную и экономическую программу. Не существует также неких единственных условий, благоприятных для нее. И уж во всяком случае её совсем не безусловно предполагают "современные" экономические условия сами по себе.

Напротив: хотя борьба за "индивидуалистические" жизненные ценности должна учитывать "материальные" условия и следовать по пятам за их изменениями, "реализация" этих ценностей никак не гарантирована "экономическим развитием". Шансы на "демократию" и "индивидуализм" были бы невелики, если бы мы положились на "закономерное" действие материальных интересов. Потому что материальные интересы явно ведут общество в противоположном направлении. В американском "благожелательном феодализме", в германских так называемых "институтах благообеспечения" в русском фабричном уставе - везде выстраивается каркас будущих отношений крепостной зависимости. Остается лишь подождать, чтобы замедлились темпы технико-экономического "прогресса", чтобы "рента" вытеснила "прибыль", чтобы истощились ресурсы "свободных" земель и "свободных" рынков. Тогда массы станут послушными, и дворец нового рабства будет достроен. Усложнение хозяйства, расширение государственной и муниципальной компетенции, территориальное разрастание национальных популяций - все это ведет к увеличению массы канцелярской работы, появлению новых профессий и профессионального обучения в сфере управления, иными словами - новых каст…

И пусть не беспокоятся те, кого терзает вечный страх, что миру грозит слишком много "демократии" и "индивидуализма" и слишком мало "авторитета", "аристократизма" и "почтения к службе": древо демократического индивидуализма не раскинет свою крону под небеса - это уж точно. Весь наш опыт говорит о том, что история всякий раз неумолимо рождает новую "аристократию" и новый "авторитет", и к ним могут примазаться все, кто сочтет это выгодным - для себя лично или "для народа". Если дело только в "материальных" условиях и определяемых ими (прямо или косвенно) комбинациях интересов, то любой трезвый наблюдатель должен видеть: все экономические тенденции ведут к возрастанию "несвободы".[3]»

Конец цитаты.

Прогнозы Вебера сбылись. Но цитировал я это для того, чтобы пояснить главное: мнимый конституционализм Вебера определяется не своей имитационностью, а отсутствием в нем политического индивидуализма, личности, персоны, гражданина. Имитация – это уже проявление природы мнимого конституционализма, шаг на пути тоталитарного разрушения институциональности.

Процитирую другого автора:

«Весь тоталитаризм прошлого столетия – как атавистическое явление, как отступление от цивилизованного развития и возвращение к варварскому состоянию – вырос из пятого апрельского тезиса Ленина, определившего отношение большевиков к демократическим институтам России после свержения самодержавия.

«Не парламентарная республика, - возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, - а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

Устранение полиции, армии, чиновничества. (Т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа.)

Плата всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего[4]

Тезисы были опубликованы в «Правде» 7 апреля 1917 года по старому стилю. То есть 20 апреля по-новому – в день рождения Гитлера.

Тоталитаризм - это прежде всего, в первую очередь, покушение на демократическую институциональность, попытка ее преодоления и усовершенствования. Россия - родина тоталитаризма, существующего здесь с 1917 года и оказавшего влияние на все развитие Европы после первой мировой войны. Демонстрационный эффект русского тоталитаризма, породившего подражание у тех, кто ему противостоял, привел к тому, что меж двумя войнами демократия на континенте осталась уделом нескольких государств, да и они склонялись к ее преодолению или капитуляции перед наступавшим тоталитаризмом. Учитывая глубину и масштабы коллаборационизма в годы Второй мировой войны, можно заключить, что демократические принципы остались незыблемыми лишь в Великобритании (хотя там коллаборационизм проник даже в королевскую семью) и Швейцарии (что не мешало банкам обслуживать элиту третьего рейха), а также в Швеции. Глубокая демократизация Западной Европы началась с ее маршаллизации, да и то страны Пиренейского полуострова оставались вне демократического ареала до второй половины семидесятых годов прошлого века. С этого времени можно вести отсчет нового периода демократизации Европы, распространившейся со второй половины восьмидесятых и на ее восточную часть.

История показала: остановить тоталитаризм может только институциональная демократия со всеми своими недостатками и пороками. Главное - чтобы без всяких инноваций и усовершенствований - тупая примитивная демократия, тупая примитивная бюрократия. Полная бездуховность, никакой пассионарности и одухотворенности, никаких попыток прямой демократии, никакого синдикализма, никакой корпоративности.

И всё? Так просто? Нет, конечно. Институциональность и технологичность становятся орудием тоталитаризма, если в них нет главной составляющей демократии – человека, человеческой личности. Формула тоталитаризма: институты – технология – массы, то есть демократия минус личность.[5]»

Конец цитаты.

Именно «минус личность» и наблюдается сейчас во всех государственных и общественных институтах России

Никто, похоже, не заметил, что г. демократия заменила демократию суверенную (она же суеверная и сувенирная) и при этом на ура была принята прогрессивной общественностью. А все дело в том, что автором суверенной д. захотел быть номенклатурный и нарциссичный Сурков, который всерьез рассчитывал на диалог с п. общественностью, но получил только грубую лесть зависимых от него людей и недоумение широких масс интеллектуалов, сравнивавших его с Ждановым и Сусловым.

С г. демократией поступили умнее: ее озвучила выдвиженка из аппарата ГД и ЕР в доценты РАНХиГС и политологи номер один. Человек при власти – это очень важно для мейнстрима – но не во власти. Как и все примитивные ходы, г. демократия оказалась весьма эффективной, полностью отвечающей древним представлениям интеллигенции о себе самой. Во власти дикари, но мы, приспосабливаясь и мимикрируя, ведем Россию в светлое завтра. В эту схему укладывается все: и малые дела, и стругацкие прогрессоры, и чекистские подвижники от Шелепина до Путина, и отец кузькиной матери Сахаров, и все карьеристы-шестидесятники. и нынешняя разношерстная публика.

Г. демократия по этой причине неуязвима. Чтобы показать пустоту и бессмысленность этого клише, достаточно провести мониторинг законотворчества и правовой практики последних лет во всех сферах. Внимание будет нулевое. В лучшем случае. В худшем, запишут во фрики, назовут провокатором.

Так получается вроде как задача г. демократии – убаюкать потенциально активную часть населения. Первое впечатление такое. Но оно обманчиво. Г. демократия обладает огромным мобилизационным потенциалом и придумана была для мобилизации прогрессивной общественности, для ее привлечения к общему делу модернизации и укрепления тоталитаризма.

В статье 2014 года Шульман пустословит на любимую тему русских политологов – различия между авторитаризмом и тоталитаризмом. Получается, как и у всех других, смешно: «Известно, в чем разница между авторитарным и тоталитарным режимами: первый поощряет в гражданах пассивность, а второй - мобилизацию. Тоталитарный режим требует участия: кто не марширует и не поет, тот нелоялен. Авторитарный режим, наоборот, убеждает подданных оставаться дома.»

Разумеется, это недискутабельно, как и все подобные тексты. Вместо спора взглянем на г. демократию с мобилизационной точки зрения, имея в виду, что марши и песни – лишь незначительная часть тоталитарной мобилизации. Я бы сказал, ничтожная часть, не затрагивающая главного, – внутреннего мира, идентичности человека, не разрушающая его личность. Это делается по-другому – умно, талантливо и без насилия. И г. демократия – один из таких мобилизационных приемов.

Говоря коротко, г. демократия нацелена на создание тоталитарного социума, который имитирует гражданское общество. Об этом я говорил в уже цитировавшейся книге «Русский тоталитаризм». Из всего сказанного там выделю вот это:

«То, что в России выдавалось и выдается за гражданское общество, было, есть и будет фрустрированной частью элиты, в равной мере ненавидящей как власть, так и биомассу, - именно таково ее отношение ко всему населению страны. Оно само пресекает любые попытки появления гражданского общества коллаборационизмом разных видов - от хождения во власть до социальной наркомании, коей являются все так называемые малые дела. Хотя давно уже понятно: гражданское общество начинается не с малого, а с главного – не с подъезда, а с зала для игры в мяч. Вопреки всем сладким мечтаниям даже профессиональных историков, которые должны это понимать, гражданское общество не строится по кирпичику снизу. Оно всегда начинается сверху - с борьбы за участие в принятии судьбоносных общенациональных решений.

Блогосфера и вся коммуникационная среда полны призывов к благотворительности, развитию самоуправления, региональной и локальной общественной деятельности, которая, по мнению многих достойных людей, приведет к тому, что развитие страны пойдет "медленно и глубоко".

Не пойдет. И не в том дело, что до сих пор все перемены в России происходили под внешним влиянием и в результате движения в правящей элите, а не в так называемом обществе, которого нет (как нет и государства). Все дело в том, что малые дела именуются так потому, что измеряются относительно чего-то большего. А в России большее под запретом. То есть малые дела не сознательный выбор человека, который волен определять уровень и масштабы своей деятельности, а следствие унижения и подчинения насилию и произволу.

В России малые дела - удел человека, примирившегося с ограничением свободы: лагерная самодеятельность, отрядное самоуправление, самоконвоирование, какими бы благородными порывами они ни объяснялись и какие бы результаты ни приносили. Свободных людей, свободного общества, свободной нации, свободного государства они не создадут никогда, поскольку - этого никто не хочет признавать - несовместимы с чувством человеческого и гражданского достоинства. Результатом всегда будет презрение к самому себе, свойственное тем, кто способен понять, что попал в наркозависимость.

Но большинство алкоголиков и наркоманов, как известно, этой зависимости не признает и выдает свою жизнь за единственно возможную. В масштабах управления страной власть способствует вовлечению все большего числа людей в малые дела, но при этом будет вынуждена усиливать контроль за ними. Граница дозволенного здесь очевидна. Гражданам разрешается делать за государство его работу, но они не смеют совершать хоть какие-то обобщения, выводить проблемы на уровень политического обсуждения. Власть оставляет за собой монополию на любую генерализацию и концептуализацию.»

В той же книге я говорю о неточности концепции «банальности зла», об одухотворенности человека тоталитарного. Одна из задач г. демократии как пропагандистского приема – создание атмосферы тоталитарной одухотворенности, чувства причастности к общему делу преодоления – как думают участники – тоталитаризма, который только укрепляется их деятельностью.

И в результате – сущностная, глубокая атомизация социума.

Когда об этом говоришь и пишешь, непременно возникает оппонент, бьющийся в истерике. Вопит, что его благотворительную деятельность осуждают, гонят свергать власть. Бьет ножкой и кричит: а я буду! буду! Но никто не требует прекратить помощь. Речь идет совсем о другом: о том, что надо знать свое место и не врать, не называть все это гражданским обществом, понимать, что эта помощь - часть тоталитарной системы.

И касается это не только благотворительности. И Мемориал, и Вольное историческое общество, и Последний адрес, и Диссернет - инструменты тоталитарной доместикации и контроля. Гонения на них - часть управления социумом, а предъявлять руки, сломанные ОМОНом, не стоит. Это всего лишь информация о том, какая роль была отведена гонимым, не более того.

И опять же: из этого не следует никаких выводов и рекомендаций, не надо только фантазировать, что все это "расшатывает систему" или создает "гражданское общество".

Может быть, стоило бы вспомнит опыт корпоративных государств, но это все-таки не совсем по-русски. Историческая и политико-культурная основа другая. В России речь может идти не о самостоятельных, исторически устойчивых, институализированных корпорациях, а о ситуативных, то возникающих, то исчезающих, объединениях челобитчиков.

Успех г. демократии абсолютен. И эти заметки не полемика. Я всего лишь наблюдатель-маргинал, у которого нет и не будет читателей не потому, что я лишен доступа ко всем медиа и могу публиковать свои заметки только в ФБ, да и то некоторые удаляются как нарушающие нормы сообщества. Дело в том, что г. демократия – это именно то, что надо читателю. Успех ее пропагандистов честный и заслуженный.

Русская интеллигенция в правящем и фрондирующем истеблишменте - они пересекаются и частично совпадают - не хочет признавать главного: своей политикой последних лет Россия поставила мир на грань ядерной войны. И любая имитация оппозиции, будь то навальный психоз или пенсионная истерика, призвана отвлечь внимание от этой темы. Сила тоталитаризма не во вторжении в частное пространство, не в его уничтожении или подчинении. Напротив, тоталитаризм основан на том, что люди охраняют это пространство от трагического, от гибели всерьез, которая только в стихах, на сцене, в кино, в истории. Здесь и сейчас ничего подобного быть не может.

Как не может быть никакой независимости, и зависимость от оппозиции бывает круче зависимости от власти. Здесь невозможна жизнь как индипроект, чего уж говорить о попытках производства интеллектуальной и арт-продукции. Само слово "независимый" исключает и человека, и то, что он делает, из социальных связей, из культурного и интеллектуального оборота. И обратно его не примут ни в какую зависимость, похоронят при жизни.

Некоторые исторические параллели можно обнаружить в социокультурных переменах на рубеже шестидесятых и семидесятых годов прошлого века, с той лишь разницей, что тогда перемены включали в себя разрядку, а теперь все с точностью до наоборот. Но внутри страны главным было то, против чего восстал Солженицын, - запрет на историю, вполне естественный для поколения выдвиженцев эпохи большого террора. Каково бы было этим людям обличать ГУЛАГ, если ему они обязаны были своим карьерным взлетом? Об этом почти не говорилось в перестройку, хотя это очевидно.

А вот о чем совсем не говорилось, так это о том, что резкая смена общественного дискурса, тематики общественных исследований, стилистики литературы и кино (особая и очень интересная тема), полностью отвечали запросам социума. Как и весь так называемый застой, подготовивший модернизацию тоталитарной системы.

Да, тогда, на рубеже шестидесятых-семидесятых возник новый тоталитарный консенсус. Его не стоит называть общественным договором, потому что он не подразумевает субъектности общества и свободы гражданина. Бессрочное правление элиты брежневского розлива и молчание об истории и наиболее острых проблемах современности были обменены на мирную во всех сферах жизнь социума. Мирную и улучшавшуюся жизнь. Называть ту эпоху застоем нелепо. И тот консенсус был нарушен новым поколением элиты, искавшим собственную историческую легитимность. Население до перестройки вовсе не собиралось что-либо менять.

Сейчас консенсус иной, хотя он тоже есть. Ни мира, ни благоденствия он не сулит, но величие державы оказалось даже более притягательным для населения. И искать сейчас читателя для текстов, в которых нет лести ни великому русскому народу, ни тем, кто считает себя оплотом свободы, демократической оппозицией и совестью народной, бессмысленно. Фрондерам нужны лишь разговоры о глупости и ничтожестве власти, которая вот-вот падет. Что же до читателя зарубежного, то ему безразлично то, что русский мир давно уже подчиняет себе и правителей других стран, и умы их населения.

Давным-давно я сказал, что главное русское народное блюдо - каша в голове

Теперь я вижу, что наследственная болезнь русской интеллигенции - усталость от свободы.