6. Ледяное дно

— Почему тебя так долго не было? — спросила мама, как только я зашел в номер.

— Привет... — я прошел в комнату, обдумывая ответ. Не стоит рассказывать все, что я увидел, иначе она постоянно будет волноваться, а нервничать ей нельзя.

— Один из жильцов немного перебрал с алкоголем и кинул в меня бутылку. В результате сотрясение. Пролежал в больничном кабинете... — только сейчас осознал, что не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как меня раздавил камень.

— Но я не видела тебя семь дней. Неужели такое сильное сотрясение! — ее голос задрожал. Когда-то сильная женщина превратилась в слабого, немощного жильца инвалидного кресла. Из глаз заструились слезы. Я упал на колени и обнял ее.

— Мама, мама. Все в порядке. Видимо, мне делали большие дозы снотворного, и я все время спал. Я не помню, что толком произошло, но я жив.

Ее пальцы вплелись в мои волосы, губы нежно касались лба. Я почувствовал как на кончик носа упала ее слеза. Горячая капля оставила след горечи от постоянного ожидания, тоски. Она скучала, боялась, переживала, терзала себя за ту поездку. Свет фар, сигнал, глубокий вдох. Удар. И тьма. Мама хотела всегда быть рядом.

— У меня радостная новость. Приходила другая женщина, она оказалась врачом. Ее зовут Армина. Необычное имя, правда?

Я отодвинулся от нее, поднялся и сел в кресло, стоящее рядом. Мама внимательно посмотрела на меня, читала мысли по лицу, отмечала изменения, движение бровей, глаз, уголков губ.

— Ты ее знаешь?

— Она меня лечила...

— Видимо, ты ей понравился, — она улыбнулась. Улыбка была недоброй, заговорщической. Но рассказ, видимо, был важней. Мама продолжила:

— Ну ладно. Так вот мы отправились на лифте на 8 этаж. Я не знаю, зачем она сделала это, но... — она вздохнула, посмотрела на меня так, словно я знал ответ. — Армина завязала мне глаза. Через какое-то время мы оказались в самой настоящей больнице. Правда врачи там странные, все в черной одежде, и глаза у них такие уставшие, будто не отдыхают вовсе. Один такой доходяга осмотрел меня. Представляешь, он приложил руки к спине и рассказал все в точности, что со мной произошло.

Я не шелохнулся, не удивился, поверил словам, хладнокровно кивнул, давая понять, что меня уже не удивить чудесами гостиницы "После заката".

— Затем пришло еще трое врачей. Она были чем-то похожи друг на друга. В итоге через несколько часов мне сказали, что если ты проработаешь здесь год, то по какой-то там льготе они смогут сделать операцию, после которой я снова начну ходить! — радостно завершила она рассказ.

Вот что имела в виду Мина. Не задавать вопросы, работать не покладая рук, и награда не заставит себя ждать. Один год мне надо ходить из номера в номер, наблюдать разного рода странности, при этом спокойно смотреть в лицо опасности, пережить время и подарить матери надежду. Кажется, выбора у меня нет. Мать сияла от счастья, она ждала моей реакции.

— Ну, год — это пустяки. Так что готовься снова бегать! — я крепко обнял ее. На этот раз она плакала от счастья.

— Знаешь, хоть здесь и мрачновато, но жить можно, — прошептала она на ухо.

— Конечно, мам, — ответил я, вспоминая старика с тесаком и руки из пламени.

Через пару дней я наконец увидел Мину. Она шла мне навстречу. Я катил за собой тележку, только что убрал последний номер. На Мине была такая же форма, что и на мне. Губы накрашены пурпурной помадой, белки глаз окутали сети воспаленных сосудов. На лице толстый слой пудры. Я заметил, как ее белые пальцы подрагивали, колени дрожали.

— С тобой все хорошо?

— Привет, — она кивнула.

— Привет. Ты в порядке?

Она снова кивнула. Я не понимал ее ответа. Мы молча смотрели друг на друга.

— Не хочешь выпить чаю у меня в номере? — наконец спросила она. Она смотрела мне в глаза, будто хотела передать тайное сообщение.

— С удовольствием, я как раз убрал последний номер. Только скоро ужин, — я не хотел пропустить вечернюю трапезу, ибо больше еды достать негде, хотя передо мной расстилался великий южный рынок, но денег в кармане не было.

— Я сообщу, нам принесут еду в номер.

— А так можно?

— Мне можно все, — несмотря на больной вид, она улыбнулась и шмыгнула носом. Я сразу вспомнил Богдана с такой же ухмылкой.

Мы, не разговаривая, медленно пошли к ее номеру. Рынок к закату затихал, электронное небо пропитывалось малиновыми лучами. Лавки закрывались, окукливались полупрозрачными тканями, торгаши разбредались по палаткам, которые разбивали неподалеку. Дул слабый ветер; пыльный горячий воздух иссушил горло: жажда мучила меня весь день.

— Спасибо, что позаботилась о маме.

— Не за что. Я же говорила, работай и тебе хорошо заплатят.

— Сложно не задавать вопросы, когда видишь такое, — произнес я осипшим голосом, прокашлялся.

— Ничего. Пройдет неделя, и ты привыкнешь к здешнему климату.

— Почему между этажами такая большая разница в температуре? Да и не только...

— Потому что у клиентов разные вкусы. Пойми, здесь не просто место, где можно снять комнату для проживания. Здесь... — она запнулась, подбирая слова, — мир, в котором ты можешь узнать себя настоящего. Даже если твоя сущность не самая приятная. Проявляются грехи. Ты столкнулся с таким проявлением в первый день.

Я слушал, впитывал слова, запоминал. Несколько предложений объясняли многое. Нельзя было сразу рассказать?

— Это как исповедоваться? — догадался я.

— Нет! — ее голос почти сорвался на крик, она резко обернулась, посмотрела по сторонам. — Я... Лучше мы зайдем в мой номер.

Минут десять мы ускоренно шли, тележка гремела. Вскоре она открыла номер и впустила меня. Уже знакомая медвежья шерсть, белый, приятный свет.

— Заходи, присаживайся. Скоро принесут еду. Хочешь чего-нибудь выпить?

— У тебя есть алкоголь?

— Нет, — спокойно ответила Мина, но лицо ее превратилось в камень. — Горничным ни при каких обстоятельствах нельзя пить. Чай, кофе?

— Воды, — ответил я, стягивая обувь. Тележку пришлось закатить в прихожую. Надеюсь, что никто не заметит, если она здесь постоит какое-то время. Я прошел через комнату и уместился в белом кожаном кресле. Передо мной она поставила на стеклянный столик пустой стакан и графин с водой. Затем принесла стул и села напротив.

— А теперь еще один совет. Никогда — слышишь? — никогда не упоминай церковь. В этом месте все, что касается церкви — запрет. Иначе следует наказание.

— Но по...

— Вопросы? — резко перебила она меня.

— Хорошо, — буркнул я, наливая в стакан воду. Остается только запивать негодование и злость.

— Понимаю, место странное, необычное, пугающее. Ты уже испытал многое всего за две недели. Даже я не попадала в столько передряг, сколько успел попасть ты.

— Везение не мой дар, — я улыбнулся и глотнул еще воды; в голове вертелись мысли о еде, желудок давал о себе знать. В эту минуту кто-то застучал.

Мина открыла дверь, и в комнату вплыл молодой официант в оранжевом смокинге. Он поставил перед нами большущий поднос, полной всякой еды. Я сразу отметил, что все приготовлено не для персонала, а скорее для гостей. Чего стояли креветки с каким-то чудесным соусом и фисташковый чизкейк, политый малиновым сиропом. Такого не найдешь в нашей маленькой столовой.

— Я смотрю, у тебя эксклюзивные права, — съехидничал я, заправляя полотенец за воротник; частенько на рубашку летело все, что пыталось добраться до рта.

— Я работаю здесь 12 лет. Конечно, у меня другие обязанности и возможности.

Я чуть не поперхнулся первым куском тыквенного пирога. Двенадцать лет работать здесь? Не может этого быть!

— Но сколько... — я рискнул спросить. — Сколько тебе лет?

— Я попала сюда в 14 лет. Сейчас мне 26, — она наколола на вилку несколько салатных листьев и поднесла ко рту. — Пришла, как и ты, по объявлению.

— Откуда ты знаешь...

— Возможности, — пережевывая овощной салат, она улыбалась, явно довольная собой. Мне не давали покоя ее дрожащие руки.

— И тебе нравится работать здесь?

— Дело не в том, нравится или нет. Главное, что я могу теперь уйти.

— Так в чем же дело?

— В том, что теперь у меня есть другая цель, только не спрашивай, какая. Я все равно не отвечу.

Я не стал спрашивать. Видимо, за работу ей хорошо платят. В этот момент я как-то странно себя почувствовал. Словно кто-то стукнул по голове маленьким молоточком. Я тут же отложил вилку и сглотнул кое-как пережеванную креветку. Мина улыбалась, кажется, она знала, о чем я думаю.

— Наконец ты начал что-то замечать, — ядовитая усмешка в голосе.

— Я ничего не подписывал. Я даже зарплаты своей не знаю... Боже мой, а ведь все мои документы забрали.

— Свершилось! — Армина подняла вилку к потолку, торжествуя.

— Но как же я так повелся...

— Не спрашивай ни себя, ни кого-то еще.

Я молча ел. В голове, как на сцене, кто-то пустил искусственный дым, актеров не видно, воспоминания скрыты.

— Знаешь, очень странно, что тебя сразу поставили на 4 этаж. Обычно все начинают с первого этажа. Там самое спокойное место.

— А почему ты работаешь на 3 этаже?

— Кто тебе сказал, что я работаю на 3? Я работаю на 8. Иногда выполняю задания на 7 и 6 этажах.

— За столько лет ты могла бы работать на 9 этаже.

— Я пробовала. Была там два дня назад.

— И что?

— Холодно. Через час уснула. Через три часа меня нашли уже мертвой.

— Мертвой? Но такого не может быть!

— Запомни, здесь нет границы между живыми и мертвыми, — это третий мой совет.