Как первые бронежилеты не попали в Россию. 1908 год

7 December 2020
Первые бронежилеты. Фото из открытых источников
Первые бронежилеты. Фото из открытых источников

Дело о «панцирях» относилось еще к последствиям Русско-Японской войны. Господа Симонэ и Гелуэн предложили Русскому правительству панцири, изобретение некоего инженера Mr Loup. История не сохранила фамилию посредника между ними и Русским Правительством. Этот посредник добился для г.г. Симоне и Гелуэн аудиенции у Военного Министра генерала Сахарова. Кроме того, ему удалось получить письмо от Императрицы Марин Федоровны к этому министру, в котором, между прочим, была такая фраза: «Нельзя останавливаться даже, из-за значительного расхода, если это может спасти жизнь хотя-бы нескольких наших воинов».

Был произведен опыт в Офицерской Стрелковой Школе в Ораниенбауме, но, как-то, результаты оказались неопределенными.

Тем не менее, был заключен контракт, по которому фирма обязалась поставить сто тысяч панцирей по цене 20 франков, со сдачей их на борт парохода во Франции. С Русской стороны были предъявлены следующие условия: панцири делаются трех категорий: маленькие, средине и большие, предельный вес соответственно — 8,5 кг и 10 кг. Этот вес ни один панцирь не мог перейти. Испытания должны были производиться во Франции при следующих условиях: фирма сдает панцири партиями по 100 штук, из этих ста наша комиссия, по своему усмотрению, выбирает 10 штук на обстрел. Если хотя бы в одном панцире будет пробоина или даже трещина, то вся партия в 100 штук бракуется. И обратно, если 10 обстрелянных панцирей окажутся целыми, тс вся партия принимается.

Во Францию отправилась комиссия под председательством полковника Залюбовского. От полковника Залюбовского стали поступать в Главное Артиллерийское Управление телеграммы, что панцири не отвечают предъявленным требованиям. Дело осложнялось еще тем, что полковником Залюбовским был констатирован неправильный вес, о чем был составлен протокол. Началось дело, но только об употреблении неправильных гирь. Рассматривавший эта деле суд во Франции не усмотрел вины наших контрагентов и нашел, что, в самом крайнем случае, можно им предъявить только обвинение в небрежности. Заключение суда было то, что приемка должна продолжаться, пока не будет получено определенного результата.

Вся эта процедура с судом длилась долго, война уже кончилась, полковник Залюбовский был в Петербурге, но как-то окончить это дело и выполнить решение суда было необходимо. В Петербурге было решено вновь послать во Францию приемную комиссию в другом составе. В комиссию были назначены: полковник Гермониус - начальник сталелитейного отдела Ижевского завода и полковник Гибер фон Грейфенфельс, начальник инструментальной мастерской Сестрорецкого Оружейного завода.

Производство панцирей и их испытания происходили в окрестностях маленького городка St.-Hilaire.

С утра комиссия отправлялась в помещение, приблизительно в километре от города, где находился склад приготовленных панцирей. Дорогу эту они проделывали четыре раза в день, так как возвращались к завтраку домой.

Никакого завода, собственно, не было: просто в довольно большом, запущенном саду было заброшенное здание, — говорили, что когда-то это была мельница. В этом помещении, как говорили, происходила окончательная обработка панцирей, т.е. их обшивали материей и пришивали тесемки с пряжками. Сами пластинки изготовлялись где-то около Бреста.

Каждый панцирь состоял из двух частей: нагрудника и набрюшника. Первая часть, нагрудник, была значительно больше по размеру, держалась на тесьмах, которые одевались через плечо и шею, затем были тесемки, завязывавшиеся сзади. Вторая часть, набрюшник, прикреплялся к нагруднику посредством тесьмы с пуговицами и тоже привязывался завязками сзади.

Кроме самих г.г. Симонэ и Гелуэн было еще два-три человека, которые им помогали. В одной из комнатушек здания было сложено 100 штук панцирей, предоставленных на испытание. Члены комиссии выбирали 10 штук и начиналась работа, которая состояла в том, что полковник Гибер измерял толщину пластинки особым прибором. Для стрельбы отбирали самые топкие из них, но большие но размерам. Иногда приходилось перебрать большое числе из представленных в партии в 100 штук, чтобы найти наиболее интересовавшие пластинки, т. е. такие, которые имели наибольшие шансы быть простреленными. В Петербурге составилось мнение, что панцири совершенно не соответствуют своему назначению, и члены комиссии проделывали чисто формальную процедуру в их приемке, чтобы иметь неоспоримые данные для их забраковывания.

Когда 10 штук были отобраны, члены комиссии шли в сад, где были приготовлены мишени, — это были пять столбов, на которых, на веревках, висели большие мешки с опилками. На эти мешки привязывались панцири. Обстрел происходил на расстоянии 200 метров. Под навесом стоял прицельный станок, несколько русских винтовок и необходимое число патронов, привезенных из Петербурга. Стреляли прикомандированные к комиссии три или четыре французских солдата из расположенного недалеко пехотного полка.

По условиям контракта, в каждый панцирь должно было попасти две пули. Обыкновенно эти две пули и попадали, но иногда, в особенности в начале, приходилось выпустить три, четыре и даже больше, чтобы получить два попадания. Когда пять панцирей были обстреляны, члены комиссии подходили к ним и полковник Гибер тонким шилом прокалывал материю в месте, куда попала пуля, пробуя, не пройдет-ли оно насквозь или не покажет-ли, что получилась трещина. Бывали панцири, которые простреливались насквозь обеими пулями. Не было нп одной партии, которую можно было принять. Хуже всего было то, что нули, прошедшие насквозь, давали массу осколков от панциря и делали большие ранения на манекене.

По мере работы комиссии, настроение г.г. Симонэ и Гелуэн значительно падало. Они просили комиссию остановить приемку на один или два дня, чтобы как-то пересортировать панцири. Простреливались наиболее тонкие пластины и большого размера: меньшие и более толстые не простреливались, но они превышали предельный вес.

Когда члены комиссии начали снова приемку после перерыва и начали обстрел, то увидели, что панцири не простреливаются. Вскоре поняли, в чем дело: за эти два дня они подобрали к очень тяжелым нагрудникам очень легкие набрюшники, так что вес не превосходил установленного. Тогда члены комиссии, при отборе панцирей, выбирали те, у которых были тонкие и маленькие набрюшники, стреляли только по набрюшникам и... все простреливались насквозь. Поставщики стали возражать, что члены комиссии не имеют права стрелять только по набрюшникам. Им доказали, что в контракте считаются две правильно попавшие пули и третью выпускать не имеем права, но не указано место, куда должны стрелять, поэтому мы стреляем, куда находим нужным. Было очевидно, что они соединили самые толстые панцири с наиболее легкими набрюшниками. Через примерно две недели г.г. Симонэ и Гелуэн заявили, что дальнейшая приемка не имеет смысла. Комиссия закончила свою работу.

Для револьверных пуль панцири были непроницаемы – при стрельбе в упор из револьвера повреждений на панцирях не оказалось.

Через некоторое время г-н Симонэ приехал в Петербург. Он был принят генералом Поливановым. Господин Симонэ предлагал те же панцири, как защиту от револьверных пуль для корпуса жандармов, полиции и пограничной стражи. Генерал Поливанов ответил ему, что Военное Министерство больше совершенно не интересуется этими панцирями. Он советовал г-ну Симонэ обратиться к генералу Курлову, бывшему тогда Товарищем Министра Внутренних Дел и командиром Корпуса Жандармов. Генерал Курлов принял г-на Симонэ и заявил, что панцири, хотя и абсолютно не пробиваемы револьверными пулями, по чрезвычайно неудобны для носки и никакие жандармы не согласятся их надеть.