Как создавали «национальную интеллигенцию» | Забористый план Даллеса | Яндекс Дзен
2189 subscribers

Как создавали «национальную интеллигенцию»

157 full reads
229 story viewsUnique page visitors
157 read the story to the endThat's 69% of the total page views
6,5 minutes — average reading time
Как создавали «национальную интеллигенцию»

Сразу оговорюсь, что не всюду. Скажем, в Азербайджане композитор Узеир-бек Гаджибеков создал себя сам, став автором первой тюркской и мусульманской оперы ещё до революции, когда продвижение инородческой интеллигенции не входило в число приоритетов властей, даже показухи ради. То же можно сказать и о Муслиме Магомаеве, деде и тёзке известного эстрадного певца. Были и свои писатели, не только средневековые, вроде Хатаи (он же персидский шах тюрко-азербайджанского происхождения Исмаил I), Видади или Физули, но и XIX века, например, прозаик и драматург Мирза Фатали Ахундов или поэтесса Хуршидбану Натаван. Сами себя, а не по разнарядке отдела культуры императорского ЦК правящей партии «Союз русского народа», создали и такие дореволюционные литераторы, как грузин князь Илья Чавчавадзе и армянин Ованес Туманян. То есть, в Закавказье не надо было ничего создавать с нуля, там культурная основа имелась ещё с досоветских времён.

А вот в Средней Азии с этим делом обстояло не вполне кузяво. Ту же первую узбекскую оперу написал Райнгольд Эрнст Глиэр (в СССР — Рейнгольд Морицевич Глиэр), который, судя по фамилии, узбеком никогда не был (он немец, сын переселившегося в РИ мастера по изготовлению музыкальных инструментов), просто умелый стилизатор. Но у региональных властей было острое желание обзавестись собственными знаменитостями просто для ЧСВ, показать, что, мол, мы не хуже всех остальных. В этом их поддерживала и центральная власть, для демонстрации большого культурного прогресса народов, оказавшихся под крылышком коммунистов.

Но поскольку достичь результата конвенциональными методами не получалось, то приходилось яростно химичить...

Вот отрывок из воспоминаний жившего в Таджикистане писателя и архитектора Саида Бешарми (это псевдоним, он не таджик, а, скорее всего, советский немец, ибо с 1986 года живёт в Берлине).

Ни в коей мере не будучи "буржуазными националистами", руководители Таджикской ССР (как, впрочем, и других республик советской Средней Азии) страстно мечтали о создании собственной национальной интеллигенции. Эта мечта находила полное понимание и поддержку в Москве: в создании новой советской интеллигенции на национальных окраинах руководство страной видело залог укрепления своей власти, разрыв с феодально-мусульманским прошлым и, в конечном счете, построения нового чаемого общества, основанного на принципах марксистско-ленинского социализма. Так что создание национальной интеллигенции, в том числе в Таджикистане, было сочтено задачей неотложной государственной важности. Путь к этому, как полагали, был один - через высшую школу.

Высшая школа европейского типа была тогда в Средней Азии явлением совершенно необыкновенным, и на первых порах молодых людей приходилось уговаривать, а то и заставлять идти в студенты. Впрочем, историческая судьба выработала у таджиков такие прекрасные качества, как послушание и уважение воли начальства, - даже и в наши дни многие абитуриенты-таджики из "медвежьих углов", подавая документы в тот или иной вуз, весьма смутно представляют себе будущую специальность. К тому же действовал принцип классового отбора, то есть студентами становились молодые люди - выходцы из низов, дети безграмотных родителей, менее всего подготовленные к обучению в высшей школе. Ясно, что эта публика отсеялась бы из вузов, была бы исключена, убежала бы, не одолев гранита науки, если бы к ней подошли с мерками и требованиями, обычными для нормальных студентов. Но это означало бы повальный самороспуск будущей национальной интеллигенции.

Как создавали «национальную интеллигенцию»

Так возникла система привилегий, которая до сих пор и не имеет тенденций ни к исчезновению, ни даже к сокращению. Она начинается с того, что вчерашних школьников, желающих поступить в университет или институт, делят на две группы, таджикскую и русскую, и соответственно этому записывают в две тетради. Это означает - формально, - что экзамены в группах будут принимать на соответственном языке.

Случаи записи таджиков в русские группы при поступлении в вуз довольно редки: никто ведь себе не враг. В русских группах и конкурс гораздо больше, и экзамены много строже. В таджикской группе не выдержит экзамен разве что немой. Система эта утвердилась не вчера и, надо думать, исчезнет тоже не завтра. А на случай вопроса (вдруг объявится какой-нибудь недогадливый чудак) есть и неизменный ответ: таджикские школы слабее русских, учат в них хуже, выпускники слабо подготовлены к высшей школе, - и разве справедливо было бы требовать от них того же уровня знаний, что и от выпускников русских школ?

Это, увы, святая правда. Мое общение с выпускниками таджикских школ создало у меня впечатление, что в этих учебных заведениях образование ограничено чтением и письмом (по-таджикски и чуть-чуть по-русски) и счетом. Все остальные положенные предметы присутствуют только в табели и нисколько не обременяют память учащихся. В результате - проучившийся 10 лет в школе человек поступает (и успешно!) в институт или университет, располагая знаниями на уровне 3-го класса нормальной русской начальной школы. Теперь, если он парень честный и добросовестный - ему придется уже здесь, в высшей школе, восполнять зияющие прорехи своего среднего образования. А это требует сил и времени. Если же он наблюдательный и не очень честный, - он легко сообразит, что дело, видимо, не в знаниях, а в чем-то другом. Знания-то как раз необязательны. Ведь вот он и школу закончил, и в институт поступил, не имея на то права, - значит некая добрая сила (а он уже знает, что это за сила) будет и дальше помогать закончить благополучно институт, получить диплом специалиста и, главное, занять со временем соответствующий ответственный и почетный пост.

Люди идут в институт не для того, чтобы получить какие-то знания и потом применить их в квалифицированном труде, а ради диплома. Какое образование, какая профессия - это и неважно. Наш знакомый, школьный учитель из южного Шаартузского района, привез в Душанбе сына поступать в институт. Все равно в какой. Главное, - сказал озабоченный папа, - чтобы у него институтский диплом был. А я уже договорился с начальником районного КГБ - он мне друг и сына сразу к себе на службу возьмет. Но диплом обязательно нужен. Без диплома, сказал, нельзя. История эта закончилась счастливо: сын - с некоторым все же трудом - поступил не в институт, а в строительный техникум. Благополучно его закончил, стал работать заведующим складом стройматериалов, и на этом посту преуспел.

Другой знакомый, из другого района. Темнолицый, энергичный, похож на араба и, наверное, действительно не без арабских кровей. Женился в армии под Новгородом, взял русскую девочку 15-ти лет и тем сэкономил массу денег, которые пришлось бы долго копить для выкупа невесты-таджички. Вернувшись из армии, купил диплом учителя физкультуры, - рассказал мне это открыто и простодушно, как что-то совершенно нормальное. Однажды появился у нас в Душанбе: приехал, оказывается, на курсы повышения квалификации. - Учителей физкультуры? - Нет, физики. Наш физик уволился, я теперь и физику преподаю. - Да ты разве понимаешь? - Ничего не понимаю. Сижу на этих курсах как дурак. - Как же ты в школе физику преподаешь? -Так и преподаю. Дома со старшим сыном читаю учебник, сын мне кое-чего объясняет, а потом я это в классе говорю.

С такой вот подготовкой идут в институт. На общих собраниях преподавателей заклинают с трибун: не торопитесь с двойкой, проверьте, может, он, студент, хоть что-нибудь знает. Может, еще осталась возможность натянуть на тройку, - если есть хоть малейшая, тяните! Ведь это наш, национальный кадр. Другой выучится и уедет, а этот здесь, дома останется. Если преподаватель ставит слишком много двоек, о нем утверждается нехорошее мнение: не умеет работать с национальными кадрами. А это уже опасно, в конечном счете можно работу потерять. Так стоит ли связываться, портить себе кровь? Не легче ли, в самом деле, поставить "проходную" тройку? Так и переходят с курса на курс национальные специалисты, годные только на руководящую работу - с работой неруководящей они справиться не могут.

Есть у таджиков глубоко укоренившееся качество, которое, я думаю, тоже связано с культурной инерцией средневековья: доверие к любому печатно или даже письменно зафиксированному тексту. Атавизм "доличностной" эпохи высших авторитетов, это качество не способствует развитию критического мышления, а иногда проявляет себя в неожиданных формах. Вот, например, экзамен по истории архитектуры в Политехническом институте. Студент сидит перед профессором и напряженно смотрит в тетрадный лист, куда он загодя - до экзамена - списал из книги русский текст. Читает его с трудом: - Город Вавилон был большой город. Главный улица город Вавилон был Дорога процессий. Ширина дорога процессий был семь с половинной тонн. - Как тонн? - изумляется профессор. - Разве ширину измеряют тоннами? - Студент досадливо тычет пальцем в лист-шпаргалку: - Э, муаллим (учитель), тут так написано (как в анекдоте про Брежнева: «Сам вижу, что это Ричард Никсон, но тут у меня написано «Индира Ганди»».).

Заметно облегчено будущим таджикским интеллигентам и поступление в "центральные" российские вузы. Вступительных экзаменов в "центральную" аспирантуру им держать не надо, так как для среднеазиатских аспирантов там зарезервированы места. Главное, что определяет выбор кандидата - активная партийная и общественная деятельность, участие в бесчисленных мероприятиях. Такие аспиранты обычно своих диссертаций не пишут, просто потому что не в состоянии это сделать. Тему работы выбирает научный руководитель, он же подыскивает небрезгливого ученого, который - понятно, за щедрое вознаграждение - сочиняет для диссертанта "его" кандидатскую работу. В результате новый кандидат наук с триумфом возвращается домой, где его ждут почет, репутация выдающегося деятеля науки, должность и соответствующее ей содержание. И успешная карьера в обозримом будущем.

Справедливости ради нужно сказать, что добровольные авторы -"невидимки" чужих диссертаций водятся не только в центральных научных учреждениях. Есть они и на местах. Так, один доцент Таджикского университета сделал писание диссертаций своей второй профессией и так преуспел в деле умножения рядов таджикских кандидатов наук, что стал едва ли не самым богатым доцентом-европейцем в Душанбе. За сочинение диссертации он брал 2-3 тысячи рублей и изготавливал соответственно за 2-3 месяца (месячная ставка доцента 320-350 р.).

Долгое время я работал вместе с археологом Нуманом Негматовым, вначале кандидатом исторических наук, а потом доктором и профессором. Теперь он, кажется, уже академик. Он знал технологию раскопок - прошел в этом деле хорошую ленинградскую школу, - во всем же остальном, что выходило за эти рамки, отличался дремучим невежеством. Провожая меня домой в Москву, Негматов как-то попросил написать очерк об архитектуре Канибадама - старинного города на севере Таджикистана. Сам Негматов взялся написать раздел, посвященный истории города, и потом опубликовать этот совместный труд под двумя нашими именами. Я выполнил свою часть работы и отослал рукопись Негматову в Душанбе. Когда же следующей весной я сам туда прибыл, он дал мне аккуратно переплетенный манускрипт: - Вот прочитай и проверь, все ли правильно. - Я сразу узнал мой собственный текст, слегка урезанный. Единственным вкладом Негматова в мою работу было новое имя автора, красующееся на обложке манускрипта: "Н. Негматов". Меня возмутил не столько плагиат, сам по себе достаточно наглый, сколько та спокойная беззастенчивость, с какой он был мне преподнесен. И я стал произносить какие-то жалкие слова о совести, о том, что - почему же только его имя, а не оба, что это все-таки мой труд, и т.п. Негматов спокойно выслушал мои - не обвинения даже, а жалобы. И сказал потом так: -Труд, труд! А ты знаешь, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы твой длинный текст сократить до нужного размера, как требовало издательство?

Нужно ли говорить, что настойчивое желание превратить чужое в свое и почить, так сказать, на чужих лаврах - свойственны не одной лишь таджикской археологии, но и другим видам наук (главным образом, гуманитарных и общественных) и искусств. Вот эпизод, который проливает свет на первый всесоюзный успех поэта Мирзо Турсун-заде, ставшего при жизни классиком таджикской советской поэзии. Даже попавшего в стихотворение Юлия Кима про Мирзо, который турсует своё заде на пляже в Крыму. В 1948 г. появился в московском журнале (кажется, в "Новом мире") цикл его стихов под названием "Индийская баллада", - конечно, в переводе поэтессы Аделины Адалис. Стихи были замечены и получили литературную Сталинскую премию этого года. Мирзо, прежде малоизвестный за пределами Таджикистана, стал сразу всесоюзно знаменит, а в родной республике был заласкан, захвален и задарен. Полученная им премия, помимо славы, составляла приличную сумму денег. Торжества были в самом разгаре, когда переводчица предъявила права на некоторую часть вознаграждения. Поэт оскорбился и передал А. Адалис, чтобы она знала свое место: он - талантливый стихотворец, а она всего лишь посредник между ним, творцом, и русскими читателями. Тогда А. Адалис потребовала, чтобы творец предъявил общественности таджикские оригиналы "Индийской баллады", которые до того времени никто странным образом не видел и не читал. Тут Мирзо, как рассказывают очевидцы, стал нервничать и неубедительно возражать. Потом вдруг заболел, слег в больницу. И после довольно продолжительного лежания в отдельной палате действительно предъявил общественности таджикские стихи, - как говорят знающие люди, довольно посредственного качества. Так был спасен престиж нового классика, ставшего вскоре академиком АН Таджикской ССР, председателем Союза писателей Таджикистана и депутатом Верховного совета СССР. И посрамлена жадная переводчица, нарушившая правила общественно-литературной субординации.