Поселок городского типа "Лесково" (часть 5/1)

Из троих детей больше всего на дедушку была похожа старшая дочь - мама: такие же иссиня-черные, слегка вьющиеся волосы, такая же очень смуглая кожа, такие же черно-карие глаза, в которых притаился чертик, готовый выпрыгнуть в любую минуту.

Ритуал приветствия для меня был не только у бабушки Лиды («Дверь распахивалась, я успевала сделать лишь шаг за порог, и тут же оказывалась в объятиях бабушки: «Моя-то золотая приехала (поцелуй), моя-то ненаглядная (снова поцелуй)!»), но и у дедушки Толи.

Когда я с дороги садилась за стол, чтобы покушать, он подсаживался рядом и начинал «надоедать». Это я теперь понимаю, что он просто соскучился и разглядывал меня (как я изменилась, насколько выросла), а тогда я порядком раздражалась.

Сначала он, протягивая ко мне скрюченный палец, дразнился: «Хохлуха!». Я сдвигала брови и не реагировала, только жевательные движения становились резче.

Дедушка продолжал «надоедать» со все возрастающим задором: «Хохлуха, а хохлуха!». И его палец уже щекотал меня за ребра.

Я уворачивалась, потом не выдерживала: бросала ложку и со всей силы кричала ему в лицо одно слово: «Еврей!!!»

Сама я не знала, что означает это слово, кто-то подучил меня ему так отвечать. Но я была искренне убеждена, что это что-то очень обидное. Дедушка же запрокидывал голову и хохотал.

В детстве я плохо кушала. Мама садилась рядом и уговаривала меня или рассказывала страшные истории. Когда смотреть на это дедушке становилось невмоготу, он передразнивал маму: «Ну-у, Оля-я-я-я. Ну, ещё-ё-ё- ло-о-о-жечку-у-у-у!». Мы обе поворачивали к нему головы и в один голос требовали: «Отстань!».

Потом дед брал ситуацию в свои руки, подсаживался на табуретку рядом и начинал распевать частушку:

«Горожанка, горожанка, горожанка модная!

Бери ложку, ешь картошку, Не сиди голодная!»

Я же (этому меня тоже кто-то научил) отвечала ему также частушкой:

«Все картошка да картошка! Даже пуп позеленел!»

И дед снова хохотал!

На всех праздниках дедушка играл на гармони. Играл дома, играл, когда приглашали на свадьбу, или на гулянии.

Я иногда вынимала гармонь из специальной сумки, в которой она хранилась, и нажимала на маленькие клавиши-кнопочки, раздувая меха. Звук получался такой, как будто охрипшему и больному одышкой коту наступили на хвост, а потом кота вырвало.

Как у дедушки получалось извлекать раскатисто-веселые звуки из этого безжизненного гофрированного ящика?!

Играл он задорно, с душой! Притопывая ногой, вскидывая голову вверх, иногда выкрикивая в воздух частушки! У него и картуз был!

На всех праздниках он был желанным гостем. И наливали ему за хорошую игру хорошо. Поэтому гармонист приходил с гуляния, размашистой шаткой походкой и замертво падал в кровать.

Наутро он просыпался и виновато-заискивающе интересовался у бабушки, сердито громыхавшей посудой на кухне: «Лидя… А Лидя… Я это… вчера перебрал немного, да?»

Дед любил праздники! Он и сам был человек-праздник! И женщинам нравился до преклонных лет.

Помню летом, уже поздно вечером, возвращаясь с какого-то гуляния, дед заприметил беседовавших о чем-то у подъезда женщин. А он-то в парадной белой рубахе, а у него-то в руках гармонь! Тут же были организованы зажигательные танцы вприсядку с песнями.

Бабушка Лида, услышавшая серенаду под балконом не в свою честь, вышла на этот самый балкон и молча наблюдала за происходящим.

Знаете, как это бывает в природе: прежде чем грянет яростный ливень, воздух будто замирает, даже ветерок не пробежит. А потом ветерок набирает силу, становится ветром, дует все сильнее и сильнее, нагоняет тяжелые синие тучи и… Всполох молнии! Удар грома, который раскалывает небо на части! Ливень!

«Ах ты ж… расплясался он… лебедь белый, - наконец тихо произнесла бабушка, заменив в слове "лебедь" последний слог исконно-русским матерным словом, - Ну, придет домой – я ему задам!».