Протуберанцы. Глава 1

ЮЖНАЯ ГРУППА ВОЙСК СССР

В Будапеште

Памятка «О порядке инструктажа лиц, прибывающих в ЮГВ, а также убывающих в отпуск или командировку»

Во время пребывания в ЮГВ запрещается:

— продавать или обменивать вывезенные за границу предметы быта, материальные и культурные ценности;

— направлять военнослужащих, рабочих, служащих СА и членов семей на работу в учреждения и предприятия ВНР;

— фотографироваться в фотоателье, других учреждениях и у частных лиц ВНР, посещать рестораны, чарды;

— вывозить (выбрасывать) на свалку конверты, письма, книги, журналы, газеты, конспекты и другие бумаги;

— устанавливать и поддерживать связи непосредственно или через других лиц с иностранцами;

— использовать личный автотранспорт граждан ВНР, прием машин в качестве подарков;

— давать гражданам ВНР расписки или подписываться под какими-либо документами;

— экскурсии и другие выезды личного состава за границу;

— движение колонн автомобилей, одиночных грузовых и спецмашин по маршрутам №1, №3, №7;

— одиночное купание и купание в реках Дунай, Тисса, Шед.

Политическое управление

Южной группы войск.

Будапешт, 1987 год

Май 1987 года окрасился буйством весенних красок изумрудных крон, травянистой зеленью городских аллей и алой полоской зари, зрительно согревающей меня в утренней прохладе понедельника.

Преодолевая крутые склоны оврага по единственной узкой тропинке, я бодро двигался к месту дислокации инженерного батальона, где ежесуточно проходила моя воинская повинность в звании старшего лейтенанта, с перерывом на сон в служебной квартире военного городка. Пройдя по луже возле здания УИРа, я тщательно вымыл от налипшей грязи свои черные «уставные» ботинки и сбил ладонью остатки грязевых пятен с низа брюк морского обмундирования.

— Ну, вот, теперь молодцом! — Подумал я, разглядывая собственное отражение в затемненном окне дежурного по УИРу. Потянув дверную ручку на себя, я оказался в каменном мешке гранитного холла с поликарбонатовой оконной вставкой дежурного по части, красными буквами под трафарет полукругом обрамившей бойницу для общения с прибывающим на службу военным контингентом.

— Сева, трэба в кадры тебе зайти, — громко выкрикнул мне с украинским акцентом капитан Соловенко, нетерпеливо ожидавший утреннюю смену дежурных, — только сразу иди, кадровик тебя два раза по селектору выспрашивал, слышишь меня, военный?

— Слышу Слава, слышу! — Ответил я, поворачивая направо по коридору в кабинет отдела кадров. Я был в курсе от своего знакомого прапорщика в штабе округа, что мне предстоит командировка в Венгерскую Народную Республику, и был внутренне готов получить от начальника отдела кадров командировочное предписание сроком на пять лет, которое круто изменило мою жизнь ровно на 360 градусов. Из социалистического военного лагеря я резко попал в другой социалистический лагерь с капиталистическим уклоном.

1990 год — год вывода советских войск из стран Варшавского договора. Сначала из Чехословакии, а после и мы начали паковать чемоданы и отправлять контейнеры в Союз. Контейнеры, это для семейных, а нам — чемоданы.

Встречал я отца и брата по телеграмме на старом вокзале Keleti pályaudvar — «Восточный вокзал» — крупнейшем из трёх вокзалов Будапешта, наряду с Ньюгати и Дели. Вокзал Ньюгати в это время только строился. Отец, подавая Ефиму руку, медленно сошел со ступенек выходного тамбура вагона. Озираясь по сторонам и методично сканируя взглядом всех встречающих на крытом перроне вокзала, посмотрел в мою сторону. Отца я узнал сразу по его невзрачному «совковому прикиду» и ботинкам биробиджанской фабрики «прощай молодость». Ефима я узнал с трудом. Рядом с отцом он выглядел плейбоем, в модном, вываренном джинсовом костюме с волосяными джунглями на лице и голове в виде одной сплошной бороды, закрывающей пол-лица, — этакий русый моджахед. Взгляды наши встретились, мы узнали друг друга, обнявшись, поздоровались…

Вечером я и Фим расположились за столиком пивного бара «Буфе», наслаждаясь разливным пивом от Лацци Корвина. Фим привез с собой из Союза гостинец в виде копченого балыка красной рыбы, — диковинки для местного народа. Разложившись по-хозяйски, мы жевали балык, запивая пивом.

— Ну, — спросил я Фима, — привез?

— Привез, — ответил Фим.

— Сколько? — Поинтересовался я.

— Сколько смог провезти через кордон, Сева, — заговорщицки подмигнул мне Фим, — все на благо нас, любимых.

Мы устроились тет-а-тет напротив друг друга за круглым барным столом, лениво потягивая разливное пиво из полулитровых бокалов. Вокруг, занятые разговорами визави, располагались мадьяры. Под потолком кафе стоял непрерывный гул угро-финского диалекта.

— Ладно, — сказал я, — давай побрякушки, пойду, навещу хозяина этой забегаловки. Надо поменять «рыжье» на «копие».

Лацци восседал за столом администратора в своем кабинете, словно Кощей, который чахнет над златом из двадцати-форинтовых кругляшек, серебристой горой расползшейся по столешнице из морёного дуба.

— Hogy vagy? — продолжал я, что означало, по моему мнению, что-то типа — как дела?

— Szerint a nyaka szar, de büszkén, barátja Сева, büszkén néz szar, — ответил на мое приветствие Лацци. «По горло в навозе, но с гордым видом», — означал в просторечии местный сленг.

— Что тебя привело ко мне, barátja, просто зашел или по делу?

— По делу, Лацци. Мне надо поменять золото на твои блестящие, во всех отношениях, форинты. Без валюты совсем дышать стало темно, — ответил я, — да и, вот еще, брат с отцом ко мне приехали в гости из Союза, надо же их чем-то удивить за границей, хотя, как говорится: «курица не птица, Венгрия не заграница».

— Знаю, Лацци…

Я обменял товар на деньги, воплотив теорию Карла Маркса на практике, правда, по курсу «барата» Лацци, теоретически обоснованному мне, с точки зрения макроэкономического процесса рыночных отношений в отдельно взятой стране.

Выйдя из кабинета Лацци, я застал брата за следующим занятием. Фим удерживал двумя руками разъяренного буфетчика, который отправлял наш балык красной рыбы, вместе с бокалами пива в мусорный бак, стоявший рядом с выходом из кафе, при этом громко и грязно ругаясь. Толпа любопытных зевак, плотным кольцом окружившая Фима, демонстративно выталкивала его из «Буфе».

Первый нападавший стал пациентом травматологии после короткого «хука» Фима. Второй — после моего бокового удара правой ноги в челюсть, который я выполнил круговым движением через стойку бара, едва не задев бармена.

— А что еще оставалось делать?

Драка разделилась на два социалистических лагеря — за русских и против. Бились с величайшим упоением, — вперед, за Родину, бей фашистских сателлитов!

Мы, спиной к спине с каким-то мадьяром, отбивались руками и ногами от нападавших защитников Австро-Венгерской коалиции.

— Ты кто? Hogy hivnak? — Тупо спросил я, отбиваясь от очередного нападавшего по левому краю.

— Имрус Добош, фамилия такая, — по-русски ответил он, — военный я, капитан.

Народ потихоньку стал успокаиваться и расходиться по своим местам, ворча себе под угро-финский нос:

— Этим русским все можно, даже приносить в пивной бар свою тухлую, вонючую рыбу ненавистного красного цвета, после которой хочется выбросить все их бокалы в мусорную урну вместе с янтарной пьянящей жидкостью.

Я вышел на крыльцо бара, где уже стояли Имрус и Фим, о чем-то возбужденно разговаривая.

— Ты как себя чувствуешь, брат, у тебя все нормально? — Спросил я, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, — живой?

— Да все нормально, Сева. Чего это они на нас набросились как бешеные собаки? — Выдохнул в темноту ночи Фим, — ну, прямо наци какие-то.

— Это все из-за вашей копченой или соленой рыбины, — утвердительно высказался Имрус, — в Венгрии уважительно относятся только к свежей рыбе, а есть соленую, это все равно, что запивать пивом тухлую собаку, по вашим вкусовым ощущениям.

— Ну и нравы! — Сказал я и спросил Имруса, — а ты как относишься ко всей этой гастрономии?

— Нормально! Я учился в военном училище в Тамбове, и жена у меня русская. Янош Кадар сказал, чтоб мы без русских жен обратно на родину не возвращались. Надо улучшать генофонд нации, — ответил на мой вопрос Имрус, — у нас населения во всей Венгрии не больше, чем у вас в Москве.

Из бара вышел мужчина нашего возраста в костюме и представился:

— Майор Иванов, 20-й отдел госбезопасности, можно просто — Иван Иванович, если что, — и, обратившись ко мне, скомандовал, — прошу в УАЗ господин каратист, 24 часа и вы в Союзе за ваше нетактичное поведение в общественном месте. Пятнаешь честь мундира?

— Родиной пугаешь, майор? — Ответил я, ища глазами автомобиль, — как видишь, я в цивильном одеянии, мундир дома оставил, да и куда мне дальше Дальнего Востока? Логично, Иван Иванович? Дальше, уж точно, не пошлют!

— Можно и погонами поплатиться, если все это, совершенно случайно, выльется в международный скандал? — парировал мою тираду майор Иванов, указав жестом руки на припаркованный джип советского «автопрома».

— В первый раз, что ли? — Буркнул я, вползая во внутреннее пространство железного монстра.

— Брата надо забрать, потеряется — убедительно высказался я.

— Это лохматого субъекта с бородой? — Майор с недоверием посмотрел на Фима.

— Да, это реально мой брат, у него даже паспорт есть, с фотографией, только без бороды, — почти выкрикнул я в спину майора в штатском обличии, — а вашего «аусвайса» я почему–то так и не увидел. Может вы иностранный шпион?

— Ладно, пусть садится в машину, — нервно среагировал на мои горловые извержения майор, — надеюсь, он уже не военный?

Открыв дверку УАЗа, я махнул рукой Фиму, приглашая присоединиться к моему внезапному аресту, и начал пытать майора на предмет конечного пункта назначения, но он твердил только одно:

— В Союз, мой дорогой, в Союз, — ехидно покашливая.

Фим молчал, выпучив свои глазищи на руки солдатика-водителя, лихо крутившие баранку автомобиля. Правая ладонь молодого водителя виртуозно, вслепую, перемещалась с руля на рычаг коробки передач и обратно, вовремя переключая одну скорость на другую, как этого требовали электронные скоростные указатели светофоров, а левая, с неимоверной ловкостью вращала рулевое колесо, заставляя предельно точно маневрировать железным монстром в непрерывном автомобильном потоке. Затем, сконцентрировав весьма глубокую для себя мысль в нейронах головного мозга, и, выполнив конвертирование её в вопросительное словосочетание, Фим хрипло произнес:

— Может, в кафе, заодно и поговорим?

Майор вполоборота повернулся в его сторону, посмотрел внимательно Фиму в глаза и ответил:

— Поговорить можно и здесь, а серьезно поговорить придется в другом месте. Знаешь, меня удивил твой брат — лихо он этому громиле зарядил в табло ногой. Занимался где-то? — Задал он вопрос, повернувшись в мою сторону.

— Было дело, — нехотя ответил я, — в детстве. Друг у меня был школьный, кореец по национальности, научил кое-каким приёмчикам.

В салоне возникла пауза, после которой майор добавил:

— Ладно, хлопцы, отвезу вас домой, не буду портить карьеру твоему брату, говорите адрес. Главное, что не случилось криминала, как в пивной Дьюлафиратота.

— А что там случилось? — Заинтересовался Фим.

— Нет, — задумчиво произнёс Фим, — мы не нападали, герр майор, — мы только оборонялись. Правда, Сева?

— Без комментариев, Фим, — осторожно высказался я.

Квартира, в которой я временно проживал, была в кирпичном трехэтажном доме современной постройки с домофоном и спутниковой тарелкой на крыше. Находился этот дом практически в центре города, не на территории Южной группы войск, и посему, населяли его, как мадьяры, так и русские. Подымаясь за мной на третий этаж по широкой лестнице, Фим, дыша мне в спину, бахвалился:

— Видишь Сева, какой у тебя брат — поговорил правильно, тебя и отпустили.

— Не в тебе дело, Фим, — возразил я, — просто, высылать меня в Союз, значит марать бумагу, рапорта писать о драке в кафе, с международным оттенком, а это самому дороже обойдется. Зачем Иванову, или как его там, все эти проблемы? Так можно и самому на родину загудеть, из «эльдорадо» в мир продуктовых карточек. Сечешь, Фимилиан Контрабандович? Кстати, ты контрабанду не профукал вместе с балыком?

Я, уже открывал входную дверь, когда услышал ответ брата:

— Бабосы у барбосов, товарищ Достоевский, все о’кей…

***

…Мои воспоминания прервал рингтон телефона. Звонил Степаныч, мой друг и одноклассник. Я с тоскою посмотрел на монитор видеокамер, проецирующих 3D-безмолвие заснеженной автостоянки на плоскость экрана, и включил мобильный телефон.

— Привет, Сева! — услышал я знакомый голос, — как ты там, был на похоронах?

— Да, Степаныч, съездил, попрощался с Дашей. Я, когда зашел в ритуальный зал, посмотрел на её восковое лицо, на Ефима с детьми, сидевшего рядом с телом, так жалко их стало, — сидят, как воробышки осиротевшие, даже слеза навернулась. Брат исхудавший и поседевший, с отрешенным взглядом, в «аляске» какой-то, с замызганным воротником, одним словом дед, да и только. Как сложится их дальнейшая судьба? Ума не приложу.

— А ты не ломай голову, Сева, — ответил Степаныч голосом, искаженным до неузнаваемости цифровой сотовой связью.

— Как сложится, так и сложится. Не мы такие — жизнь такая, ничего не поделаешь, все там будем.

— Книгу пишешь, Сева, или забросил?

— Не-е, Степаныч, пишу потихоньку. А что ещё делать? Только и остаётся, ковыряться в собственных воспоминаниях…

***

…Утром я вышел из дома офицерского состава, находящегося на улице Rákosi kerestur utcák, разрешив брату досматривать эротические сны и, в пяти метрах от подъезда, увидел ее. Она шла легкой походкой по тротуару, слегка покачивая бедрами. Легкий ветерок заблудился в её светлых волосах, поигрывая шелковистой прядью слегка подкрашенных волос.

— Вот тварь, — подумал я, — прошла мимо и даже не посмотрела в мою сторону, а позавчера, на «корпоративчике», зажигала как нимфоманка, прижимаясь своими горячими бедрами в танце, руки всё помнят!

Ускорив шаг, я окликнул ее. Она обернулась в мою сторону и остановилась.

— Что, опаздываешь? — Спросила она, — ты же военный, должен раньше нас выйти на построение, или опять вчера где-то зависал?

— Зависал, — ответил я, — и круто зависал в одном местном ресторане.

— Ну, и как? — Спросила она, — а?

— Лучше не спрашивай, чуть на Родину не загремел в 24 часа.

— Круто было?

— Очень! — И, глядя на ее припухшие губы, добавил, — ты тоже, я смотрю, вчера не одними поцелуями баловалась?

— Не твое дело, там, где я бываю, для тебя полный фейс-контроль — рожденный ползать летать не сможет!

— Ясно, — произнес я и, взяв ее под руку, слегка прижал к себе.

— Пошли, что ли, а то опоздаем.

— Пошли, — ответила она, нервно дёрнув предплечьем, но, не очень-то пытаясь освободиться от моего захвата. И мы, в едином тандеме, поспешили на работу в «горячо любимый» УНР.

Пройдя метров двести по тротуару, спустились вниз по эскалатору на станцию метро второй красной ветки Ors Vezer Tere. Через минуту поезд остановился возле платформы. В вагоне я спросил Ладжзу, так звали мою попутчицу и одновременно переводчицу с венгерского языка:

— Что ты собираешься делать сегодня после работы?

— Да так, ничего, вроде бы, — взглянув с интересом на меня, ответила Ладжза.

— Может, вечером встретимся в кафе на территории группы, посидим, отдохнем?

— Я не против, — сказала она, — тем более сегодня свободна от обязательств перед моим бой-френдом.

— А кто этот таинственный бой-френд? — Спросил я, задержав её руку в своей ладони.

— Это не твоего ума дело. Меньше знаешь, крепче спишь!

— Хорошо, значит часиков в семь, или позже?

— В семь, так в семь, — согласилась Ладжза, пробираясь к выходу.

Состав мягко притормозил у платформы возле торгового центра «Sugar» и, растворяясь в толпе, каждый пошел своей дорогой.

Подходя к месту дислокации своей части, я встретил замполита подполковника Сидоренко Петра Михайловича, «Петрополита», как за глаза звали его офицеры в части.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — поприветствовал я его, приложив правую руку к околышу фуражки.

— Здравствуйте, Сева, — в ответ, не по уставу, поприветствовал меня замполит и ехидно поинтересовался:

— Ты случайно не опаздываешь, товарищ старший лейтенант, на службу?

— Случайно нет, — ответил я, — все под контролем, я опаздываю не случайно, задержался по делу.

— Ну, ладно, — неожиданно доброжелательно среагировал на мой словесный каламбур замполит и вкрадчиво спросил:

— А ты, ещё раз «не случайно», знаешь, где старший лейтенант Венеаминов зависает в городе?

— Что? — Спросил я, — случилось что-то?

— Да случилось. Представляешь, начальник отдела кадров отправил его в Союз с волчьим билетом, а он сбежал и где то прячется в Будапеште на блат-хате. Может, ты знаешь где?

— Не знаю, — сказал я, — вообще первый раз слышу это. А что он натворил, бедолага?

— На службу не ходит, где-то «якшается» с мадьярами, контрабандой занимается, золотишком приторговывает — вообще аморальный тип.

«Да… — подумал я, — кто-то слил Лёху с потрохами. Но, с другой стороны, мне-то какое дело, это его жизнь. Торгует и торгует, Родину не продаёт, и то хорошо. А то, что не пошло у него по офицерской линии — это его напряг. Хотя дело попахивает трибуналом, в лучшем случае судом офицерской чести».

— Не знаю, не видел я его, товарищ подполковник, — еще раз утвердительно отрапортовал я, — разрешите идти?

— Идите, — ответил замполит и зашагал, чуть ли не строевым шагом, в сторону комендатуры.

«Вот Лёха, вот чудак на букву «м»!» — Размышлял я, двигаясь к УНРу, — служил бы, да и служил. Осталось всего ничего. В этом году его контракт заканчивается. Пять лет, как в Будапеште. Язык выучил, связями обзавелся. Работает, наверное, где-то у мадьяр, валюту «подымает». Я даже, наверное, знаю, где! Скорее всего, в «буфе» у Лаццы, в бригаде грузчиков. Да ладно, — успокаивал меня внутренний голос, — у каждого свои проблемы, своя контрабанда».

_______________________________________________________________________________________

[1] «Дайте мне пожалуйста…» — (нем.)[2] «бар-ресторан» — (венг.)[3] «пожалуйста, дай мне…» — (чеш.)[4] «пожалуйста, дайте мне…» — (хорв.)[5] Перекрёсток Ракоши — (венг.)[6] «Здравствуй друг Лацци!» — (венг.)[7] ] «мистер Сева» — (венг.)[8] «Стоп! Остановиться, позвоню в полицию!» — (венг.)[9] «Все венгры — дерьмо!» — (венг.)