На Васильевский остров я приду погулять

Моей драгоценной подруге посвящается

Ни страны, ни погоста я тоже не хочу выбирать. Мой выбор давно и безоговорочно сделан в пользу Северной Венеции. Какой может быть выбор, когда в Питере жить, в Питере пить и вообще: в Питере - что угодно.

В этот город можно приезжать бесконечное количество раз, и каждый раз как в первый идти по любимым местам привычными маршрутами, а можно на ходу придумывать новые, открывая для себя этот город заново. Как в первый раз.

На этот раз ноги вели на Васильевский остров, где так хотел остаться навсегда сам Бродский. И хотя этот окончательный выбор за него сделали другие, и, лишенный родимой глины, он похоронен не на Смоленском кладбище, а на Сан-Микеле, но все же на острове. Где тоже есть так любимые им василеостровские «облака и водичка».

Облака и водичка – это действительно две доминанты, между которыми спит Васильевский остров. Именно спит. Потому что тут нет такого потока туристов, как центре. Все туристы на Васильевском толпятся в западной части, где стрелка, музеи, набережная со сфинксами, кунсткамера, …, но стоит свернуть на любую из линий, как ты оказываешься совсем в другом городе. Остров, как матрешка, спрятан в Питере, и чтобы открыть его нужно идти вглубь нумерованных линий и растущих проспектов.

Если идти прямо и вглубь с Николаевского моста, то буквально сразу – за пышным фасадом Академии художеств, после циклопических дверей и античных колонн – открывается настоящий Васильевский остров в виде запущенного заднего дворика, какой мог бы быть в любой старом русском городишке. Там в крохотной конюшне живут лошади, пони и лохматые собаки. Там в траве спрятаны стелла и памятники неведомому Хетагурову и ведомому Клодту. Там нагло царят голубиные стаи, медленно расступаясь под ногами, как вода перед купальщиком. Такие пустыри и задние дворики ждешь где угодно, но только не в Санкт-Петербурге. Но это лишь первая матрешка, которую для вас открыл Васильевский остров.

Минуем Владимирскую часовню – розово-пряничный уютный храм, и идем прямиком к следующей матрешке, что прячется около Василия Корчмина, по которому лазают местные дети. Если тут нечаянно свернуть налево с 6-й и 7-й линий В.О., то можно попасть в крохотный бар с неказистым советским антуражем и самодельным абсентом, глотнув который понимаешь европейцев, запретивших производство и продажу этого гастрономического оружия у себя. И зря.

Всего одна рюмка этого самопального напитка открывает третий глаз, который в свою очередь открывает одну за одной следующие спрятанные матрешки.

Готический шпиль Михайловского собора, уместный среди типичной советской улицы, как уместен аристократ на партсобрании. Таинственная башня Пеля, откуда до сих пор кажется, что пахнет серой и слышатся странные звуки. Букинистический магазин, где хочется зарыться в пожелтевшие страницы с ятями. Главное – не выходить из плена линий В.О. и не смотреть в карту. Ноги сами приведут куда надо. Вдоль фасадов темно-синих. Между выцветших линий. В самую глубь Васильевского острова, где прячутся тени прошлого.

Когда разводят мосты, Нева становится совсем черной, а сфинксы выходят на привычную ночную вахту, призраки и тени выходят, потирая затекшие руки и ноги, и начинают свой маскарад. В это время обычным людям действительно лучше не выходить из дома: Солнца все равно нет, а зимой и не будет, «Шипку» уже не продают, а за дверью творятся странные дела.

Вот призрак Петра ищет Алексашку, чтобы спросить за не прорытые каналы. «Где моя Венеция? Мой Амстердам?» - закричит он, когда найдет и будет гонять того тяжелой палкой по линиям и прошпектам.

Вот бежит, зажав подмышкой кипу бумаг, Ломоносов. Не в Горный ли? Или все же в Академию Художеств?

Там по Тучкову переулку к храму Святой Екатерины идут рука об руку Анна Ахматова и Николай Гумилев, растворяясь строчками на стенах зданий.

Обрывистой строчкой растворяется и Мандельштам. Он-то пробыл здесь совсем недолго, но остров помнит и хранит его.

Не прячась от мира и ветра, шагает по негнущимся рядам улиц Вадим Шефнер. А в голове его крутятся сюжеты новых полувероятных историй и сказок для умных. Вот бы хоть одним глазком взглянуть в его черновики…

Конечно, Бродский. Он здесь везде. Хотя и жил совсем в другом месте. Но его строчки железными гвоздями приколотили имя поэта к фасаду Васильевского острова.

Где-то вдалеке по невидимым рельсам прощально звенит трамвай, на котором уезжает Данила Багров, мосты сводятся, и все растворяется в зыбких и темных питерских предрассветных сумерках.

«Letum non omnia finit» - говорит нам Васильевский остров.