Delilah | sebastian varo | Яндекс Дзен
sebastian varo
10 subscribers

Delilah

<100 full reads
135 story viewsUnique page visitors
<100 read the story to the endThat's 49% of the total page views
7 minutes — average reading time
Delilah

Я лежу в необъятной, как вселенная, кровати, похожей на ту, которую бабушка называла «бывшей дедушкиной». Золоченые шары-планеты, венчающие ее изголовье, отражают синюю прабабушкину занавеску.

На стене – родная трещинка в виде ящерицы. В комнату с нежно-зелеными стенами жирной лавой вливается солнце, под окном поскуливает наша любящая весь мир сучка Пупсик. Нет сомнений, что я в Самарканде.

Вскочив с кровати и стараясь не увидеть себя в зеркале, подхожу к окну, выходящему во дворик.

Виноградный купол над обеденным столом, шмель с налитыми глазами, замерший над розовым олеандром от поразившей его мысли, душ с раскаленной на солнце рыжей бочкой, вишня с мясистыми ягодами цвета запекшейся крови – все сходится.

«Руки мыть!» – кричит бабушка из кухни. Яичница сверкает на столе: в нее попал солнечный луч. Чернейший хлеб, золотой слиток масла, благоуханный салат, соль в древней солонке. А самой бабушки почему-то нет. Немного тревожно, но что делать.

Выхожу за калитку в общий двор. Беседка, поросшая хмелем, бельевая веревка с ослепительными простынями, я дотронулся — еще слегка влажные.

Кран, или колонка, как ее называли: отполированная многолетьем перламутровая раковина. Мимо прошла тетя Розалия, которая умерла лет двадцать назад, наверняка приходила к бабушке повспоминать своего покойного мужа.

У себя во дворике зеленеет старой гимнастеркой гигантский дядя Коля, глубоко обижающийся, если откажешься от сливы, грозди винограда «дамские пальчики» или ледяного кваса.

Пробежал звездно-полосатый кот Чижовых, который имел несчастье пережить их всех, еще пока котенок.

Жорик Чижов – любитель зарубежной эстрады. Погибнет лет в двадцать пять. Из его комнаты несется классическая, по его словам, песня «Где Лайла?» Так уж мы слышали Delilah, слов не понимал никто. Кроме "где Лайла?" и "вай-вай-вай".

Жорик утверждал, что песня про то, как он ее (кинематографичный зевок) зарезал, но мы не верили. И тезку героини, дворовую красавицу, мирно поддразнивали. Все, кроме меня.

Шагах в пятидесяти от беседки белеет, как храм, дворовой туалет. Туда было принято ходить с отрезом из городской газеты «Ленинский путь», сложенным вчетверо. Хоть иди и вдыхай запах свежей известки. Всё, всё настоящее.

Бульдог Рублевских по имени Дэнди привычно меня не узнал, но вот же он, вот, беснуется в их дворике за металлической сеткой. Кивнул все же обрубком хвоста. В каком я году и сколько мне лет? Нет-нет, об этом сейчас лучше не думать, лучше не возвращаться. Забыть, забыть…

Говорят, что если покружиться вокруг своей оси, то останешься дольше. Как суфии. Я закружился, но закружилась и голова. И оса загудела у уха. Как голова вообще может кружиться в моем положении? Я вижу, что на мне бежевые штаны и поражаюсь, что помню их. И тут меня пронзает предвкушение: июль, Лайла Ашерова! Ведь она может оказаться здесь. Я отгоняю вместе с осой воспоминание о другом мальчике, который появился у Лайлы еще «при мне».

Калитка к дому Ашеровых приоткрыта. Я иду по тропинке вдоль лучших во дворе черных тюльпанов, полыхающего куста сирени, розовеющих полуразинутыми ртами цветов-собачек, и неизбежного олеандра.

Тихо вхожу, забыв постучать. Лайла в своем привычном желтом сарафане лежит на старой, покрытой синим курпачи, кушетке. Она повелительно махнула рукой и я послушно к ней присел. Наши руки случайно коснулись.

– О чем думаешь? – спрашиваю.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, не обо мне.

– Всю ночь только о тебе. Вот ты и явился, Алик.

– А я – о нечаянном поцелуе, вчера или когда он был, не знаю, помнишь ты или нет, а я помню уж n или более лет…

– N? Что ты такое болтаешь? – она открыла свои зеленоватые глаза.

Я запнулся. Не рассказывать же ей про мое уставшее тело, уснувшее в далеком будущем, по ту сторону океана, и как трудно было заснуть, и снискать после бессонных ночей этот прозрачный сон… Она вдруг притягивает меня к себе:

– А про вчерашний поцелуй что, уже все забыли?

И был сегодняшний. Куда более реальный, чем все, что доводилось испытывать. И длился он неслыханно долго. Мы очнулись лишь для того, чтобы избавиться от одежд, и снова упасть на смятые, цвета морских пучин, курпачи. Не нарушаю ли я закон, было последней здравой мыслью. Еще, кажется, успел спросить: «А мамы точно нет? Или папы?» «Да точно-точно, они ушли», – шепнула она, и моя рука скользнула в неведомое. Мое легкое тело изумляло меня не меньше, чем ее порывистые, но знающие движения. «Не бойся, не бойся», – бормотала Лайла, не зная, что последний раз этот страх владел мною лишь в первый раз.

Мы старались быть тихими, но не получалось. Не услышал бы кто-нибудь, еще и дверь открыта, но тут у Жорика взорвалась японская народная песня, как мы ее называли, «У самого синего моря». Вступили и куры с петухами, так не вовремя напуганные кошкой. Старушки звякнули ведрами у колонки.

В пику синему морю с веранды Рублевских взвился отечественный певец. «Эти глаза напротив – чайного цве-ета». Вскрики Лайлы утопали в звуках июльского дня. Глаза у нее были цвета зеленого чая Самаркандской чаеразвесочной фабрики. «Только не подве-еди…». Она была девственной, но неслыханно искушенной. Я целовал ее в шею, в мочки ушей, невольно кусая маленькие сережки из искусственного рубина, и никак не мог понять, сколько же ей сейчас? Жорик жив. Значит, где-то… Что я тут делаю на склоне дней и ночей? Хотя какие склоны, я же школьник. Небось, младше ее. И тут осознаю, что начисто забыл год, в котором "реально" нахожусь. А значит, его и нет, а есть только то, что вижу и чувствую. «Вот и свела судьба на-ас…».

Как всё, всегда и везде, наше слияние, как его назвала Лайла, длилось не так чтобы вечно. Не только бабушка меня потеряла, выкрикивая во дворе: "Алик! А ну обедат немедленно. Или накажу как следоват быт!" – но и сама Лайла мгновенно вернулась в свой желтенький сарафан плюс красные сандалии. Я было снова припал к ее балетным загорелым ногам, но она твердым печальным голосом сказала, что ей пора.

– Но куда? Что за пора? Воли моей супротив? Еще только час дня!

– Куда-куда. Проведать тетю. Она больна.

– Тогда я с тобой.

Отговаривала, как могла – тебе, мол, нельзя, тебя не пропустят. Но я увязался.

Бабушка, так и не дозвавшись, ушла. Пройдя мимо зарешеченного Дэнди, который подвывал про вечную весну, мы кивнули доктору Элеоноре Гибарян, умершей лет через пять, испуганно разъединив руки, и через ворота вышли на улицу Самаркандская.

С мурлыканьем подъехал троллейбус. На улице Тамерлана мы пересели в желто-красный трамвай. Одноколейка, сколько раз она мне грезилась, и вот наконец я в том трамвае наяву. Кожаные, нагретые солнцем, сиденья удивили и обожгли. Увлеченный ими и еще какой-то чепухой, я чуть не упустил Лайлу, резко выскочившую на остановке.

Потом мы почти поругались: она запрещала мне идти дальше. Уверяла, что если пойду, это ее убьет. Я роптал, что мне таких трудов стоило вообще сюда попасть, таких трудов, что ей лучше не знать. Она чуть не рыдала в ответ, что это мне лучше ничего не знать. Но я все равно не отступал, ибо твердо решил остаться в Самарканде. С ней.

Потом мы поймали «буханку», то есть микроавтобус, я посетовал, что и дальше нельзя на трамвае, на что Лайла заявила, что я, видимо, сошел с ума, потому что в городе давно нет трамваев. Я не стал возражать, тем более, что она изменилась внешне. Как-то сдала, если так можно сказать о девушке. Да и троллейбус тебе приснился, сказала она. И не Тамерлана, а Мирзо Улугбека. Мне было ясно, что она не в себе. Мы подъехали к горбольнице.

Долго шли через коридоры, палаты, Лайла несколько раз пыталась от меня оторваться, но тщетно. Она разговаривала совсем как взрослая:

– Зачем ты меня преследуешь? Ты ведешь себя, как маньяк. В какое положение ты меня ставишь? Чего ради тебе нужно знать все? Ты нарушаешь правила.

В конце концов, мы оказались в пункте назначения – реанимации. Она являла собой отдельный домик на отшибе больницы, которая сама находилась на отшибе города. В домике не было ни врача, ни сестер, и просматривалась единственная кровать. Лайла уже не скандалила, но впервые показалась мне некрасивой. Такое чудо может сотворить только горе. Или время.

– Ну, хорошо. Иди, – сказала она бессильным голосом.

Я двинулся к двери, и когда обернулся, Лайлы не было. Все же сбежала! Я обошел домик со всех сторон, но не нашел ее. Мне ничего не оставалось, как войти, чтобы узнать эту ее полудетскую тайну. На кровати лежала седая женщина с закрытыми глазами. Из-под скомканного одеяла виднелось дряблое бедро. Ничего пугающего во всем этом не было, но лучше бы я туда не входил, лучше бы не входил. На больничном листе было крупно написано: «Коматозное состояние». Кто-то снаружи вдруг захлопнул ставни на окнах.

Я почувствовал себя обманутым и дернулся назад, к двери. Плюс ко всем радостям, она была заперта. Но кем? Впервые стало неуютно. И тут меня посетило счастливейшее воспоминание. Нужно лишь ощутить какую-нибудь часть тела, хотя бы мизинец. Я стал напрягаться изо всех сил, скрести по незримой постели незримыми пальцами. Но не чувствовал ровным счетом ничего. Никакого другого тела. Никакой другой жизни. Ни простыней, ни даже подушки.

– Ты же мечтал остаться, – сказала женщина, не открывая рта.

– Но не тут и не с вами, а с Лайлой. Лайлой Ашеровой! – закричал я, куда-то рванулся в полной уже темноте и наткнулся на стену.

– Ты хотел остаться со мной, – спокойно сказала она, – я Лайла Ашерова.

И вновь под иглой заскользила пластинка с Delilah.

__________________________________________________________________________________________

Если понравилось, проявите это: нажмите на палец справа. Поддержать автора скромным взносом можно здесь.