Операция "Феникс"

Операция "Феникс"

Город Пашмаканд, ютящийся на задворках будущей Центральной, но пока еще довольно Средней Азии, спал пресловутым мирным сном. В полузабытьи стонали автобусы «Гидролизный-Кладбище», там и сям поскрипывала суставом подагрическая арба, редкие личные автомобили страдали ночным недержанием масла, плакаты на щитах «Дадим Родине что-то там с большим избытком!» забылись праздничным кошмаром.

Блаженную космическую тишь нарушал лишь одинокий рев. Раз в двадцать минут городской осел отправлял куда-то наверх жалобу:

– За что? За что Ты сделал меня ослом? Почему не партийным руководителем городского масштаба? Или хотя бы районного? Э?

Кто-то из чрезмерно образованных жителей прозвал осла Иов-ака.

Жил непарнокопытный на заднем дворе секретаря горкома, то есть по местным меркам, в центре если не мира, то Пашмаканда. Уютный вопль Иова-ака давно никого не будил. Напротив, он заменял спящим городские часы на башне, которой не было, или пушку на крепости, которой тоже не было.

Как только осел утих, в дежурном отделении милиции на улице Шурпа-Яхши Тархунбабаева раздался звонок. Никто и не шелохнулся. Подумаешь, телефон. Но после семнадцатого звонка младший сержант Салмон Рушдиев, не открывая глаз, ответил:

– Сьмнадцатъе атделень милис джурный старшилтенант Слмнрушд слушт...

Тревожный фальцет сообщил, что на пересечении Щорса и Шахнаме кто-то кричит, что стрелять будет. Рушдиев подумал, как остро не хватает в уголовном кодексе статьи «За кражу ценного сна в особо крупных размерах при исполнении».

***

Его можно было понять. По официальным данным, последний раз в Пашмаканде стреляли в 1929 году во время полуфинального поединка басмачей с красноармейцами, завершившегося вничью, так что все решилось в дополнительное время.

Самым опасным преступлением в истории советского Пашмаканда была кража треснутой пиалы из чайханы «Алмаз». Пиала была позже найдена в одном из арыков, куда ее бросил преступник, впавший в панику от воображаемой погони.

Все подобные злодеяния совершали не пашмакандцы, а криминальные гастролеры из Уч-Курдюка, Зирвакашлыка и других, еще менее процветающих городов цветущей Средней Азии. Правда, кто-то исписал центральные улицы Пашмаканда признанием «Гуля любов моя», но это было мелкое нарушение, да и все знали имя Ромео, сына директора знаменитого на всю страну совхоза-миллионера «Саҳар» («Рассвет»), подпольного миллиардера Калымова.

Но вернемся к сигналу о крике. Разбуженный старший сержант Колхозбек Тандыров решил послать на место будущего происшествия наряд милиции во главе с собой, включая хронически спящую овчарку Мурку, названную так в честь московских коллег. Благо, ехать было секунд тридцать, если не спешить, как на пожар.

***

По прибытии милиционеры неловко схоронились за ближайшими углами – магазином «Сыры», торгующим ароматными брусками хозяйственного мыла, и магазином «Колбасы», забитым канцелярским клеем 2 сорта.

Стояла наводящая то ли сон, то ли ужас тишина. Все выглядело, как в страшном зарубежном фильме про полицию. Даже луна, казалось, приблизилась к Пашмаканду из любопытства, поскольку любые события в этом городе были на вес золота.

Саспенс становился невыносимым. Даже Иов-ака тревожно молчал. И наконец раздался крик:

– Стой, сукина сына! Стой!

И потом другой, более мирный:

– Ко мне, Мухтар! Кис-кис!

После чего как бы прокашлялся глухой выстрел. Милиционеры с плохо скрытой отвагой прижались к стенам. Неужто кто-то насмехается над органами в лице собаки? Тандыров оглушительным шепотом велел Рушдиеву организовать звонок следователю по особо важным делам Инжиру Самсаеву.

Но легко начальнику сказать: организуй. Особенно, когда речь идет о чем-то за пределами обеда. На дворе была середина 1970-х. Недавно пронесся ураган 100-летия со дня рождения В. И. Ленина, снесший немало крыш. К тому же Салмон Рушдиев, как всегда, забыл рацию, которую на самом деле продал коллекционеру, зато в тот вечер дети младшего лейтенанта, которому трагически не давали взяток из-за честного облика, были сыты.

Как-то не хотелось в эту ночь ловить бандитский свинец и Колхозбеку Тандырову. У него было не семь детей, как у Салмона, а всего лишь шесть при зарплате 120 рублей. В этот напряженный момент он забыл, что в прошлом месяце ему с большими поздравлениями повысили оклад на 5 рублей, и по старинке думал, что получает 120. У него было солидное, то есть толстое лицо, так что пашмакандцы из уважения взятки ему давали, хотя и скуповатые.

Ближайший телефон-автомат, сохранивший частичную девственность, находился в семи кварталах, на улице Лагмана Юсупова. Чтобы не мешался под ногами в смертельной схватке с преступниками, звонить был послан молодой стажер Бельмес Халвалукумов, чьим кумиром был Жан-Поль Бельмондо.

Тем временем вокругпредполагаемых преступников сжималось мысленное кольцо. Колхозбек и Салмон обменивались таинственными, ничего не означающими жестами, не двигаясь с места.

***

Бельмес впрыгнул, как Бельмондо, в мотоцикл с дремлющей в люльке овчаркой, эффектно рванул с места и поехал в противоположную от улицы Лагмана Юсупова сторону Курдюкента.

Как все неглупые люди, Бельмес с детства страдал географическим маразмом. К тому же он недавно переехал в огромный Пашмаканд из крошечного провинциального Ачичука, раскинувшегося на берегу еще не высохшего Аральского моря-озера, и был оглушен циклопическими размерами мегаполиса.

Бельмес долго тарахтел по гулким и темным, как пустой казан, улицам и залитым лунным кумысом махаллям. Эти возвышенные метафоры не приходили ему в голову, потому что он нервничал. Бельмес быстро заплутал в параллельных Лобачевского, фатально ведущих к листу Мебиуса. Всякому человеку с этой болезнью должны быть понятны возвращающиеся мысли Бельмеса: «Петля! Опять петля! Я уже здесь был! Если поехать туда, оттуда мне не вернуться! А сюда я уже ехал! А больше и некуда!»

При четвертом или пятом дежавю от какого-то местного дома Эшера, то есть животноводческого техникума им. Беляшова, что на перекрестке Шахнаме и Щорса, несчастный Бельмес попытался запомнить висящее над призрачным магазином «Хлеб» облако, чем-то похожее на его бабушку.

Когда он, уже уверенный, что заблудился навеки в страшном соседнем Курдюкенте, вдруг вынырнул из гипер-пространства на желанной и потому почти недосягаемой улице Лагмана Юсупова, то понял, что родился под счастливой звездой.

На стене телефона-автомата было каллиграфически выцарапано «Гуля сука». Значит, точно Пашмаканд! И только теперь чуть не плачущий от такого неслыханного везения Бельмес обнаружил, что у него нет двушки. Он с надеждой сунул в щель автомата гривенник, но глупая машина была равнодушна к мзде.

Неподалеку мелькнули какие-то тени. Их было около десяти. Бельмес обратился к ним в единственном числе:

– Брат! Пары копеек не будет? Мне нужно важняку позвонить!

У теней, несущих на своих плечах бремя реальной статистики городской преступности, такой мелочи не нашлось. Но и не убили. Видимо, было хорошее настроение после ограбления.

***

Оперативники все еще сжимали резиновое кольцо, и когда довели его до восьмерки, неожиданно для себя открыли, что подозреваемый убежал.

Но он не просто растворился в лабиринте узких улочек, как растворяется лук в зирваке, а бежал вдоль дувала с ружьем наперевес. При этом на дувале анимационно мелькали надписи “Люблю Гулю” и «Гуля сука» кисти Калымова-младшего, прозванного Папенькиным. По дувалу тоже кто-то бежал.

2

К этому моменту Бельмес напоминал себе Жан-Поля Бельмондо в роли Гамлета, задающего пустому залу вопрос: «Что делать?» Оставят ли в милиции подающего надежды стажера, который полночи ищет улицу, а остальные полночи – две копейки? Неужели ему предначертано небесами из пашмакандского шашлычного рая возвращаться в голодный, почти беспловный Ачичук?

Стажер отчаянно просил у молчаливой темноты две копейки, упорно обращаясь к ней «Эй, брат!» И глуховатые небеса в конце концов его услышали. Кто-то прицельно швырнул с балкона в голову Бельмесу мешочек с накапливаемой долгие годы медной мелочью.

Ничто пашмакандцы не ценят так, как мирный сон.

***

Когда на место происшествия прибыл Инжир Самсаев, славявщийся индуктивно-дедуктивным умом и отсутствием эмоций, там собралась уже толпа. В ней колыхались различные счастливые версии по поводу ночных выстрелов. Одни решили, что в город вернулись (уже наконец) басмачи, другие надеялись, что вернулись красные.

Не без мотоциклетного грохота прибыл и стажер Б. Халвалукумов, нашедший обратную дорогу не случайно, а благодаря Большой Медведице, за которую он принял оставшиеся семь лампочек на покосившейся рекламе «Верной дорогой идете...» с трижды закрашенным «нах...», висящей аккурат над Щорсом и Шахнаме. Плюс облако бабушки.

Вдохновленная гулом толпы, овчарка Мурка вырвалась из люльки Бельмеса и баскервильими прыжками ринулась в сторону подозреваемого.

– Фас! – через пару секунд крикнул ей в хвост собаковед Салмон Рушдиев.

Толпа ойкнула: вот-вот отработанным приемом самбо собака-милиционер уложит преступника.

Но вместо этого животное солидарно затрусило нога в ногу с подозреваемым. Салмону Рушдиеву стало неловко за подопечное.

– Анкор! – неуверенно крикнул он собаке.
– Ко мне, Мухтар! – крикнул уже знакомый всем картавый голос. Получалось: «Мухта».

По толпе пробежала легенда, что это орет попугаиха Сара Абрамовна, принадлежащая известному пашмакандскому куркулю Домлямаеву, торгующему боевыми петухами преклонного возраста, ясновидящими какаду, почтовыми голубями, которые никогда не возвращаются, московскими утками с местного пруда, импортными курями из Ташкента и другой редкой птицей.

– Диамат! – донесся крик подозреваемого. – Диамат!
– Мухтар! Мухтар! Кис-кис! – ответила Сара Абпамовна.
– Ой-вэй, ой-вэй! – вступил Иов-ака.

Этот непостижимый для земного разума диалог оставил лицо Инжира Самсаева, непроницаемым. Он взял это лицо из какого-то японского фильма 1960-х. Тамошний герой, тоже следователь, периодически спрашивал других персонажей: «Ты кто, император Хирохито?»

– Где жертвы? – закурив роскошную сигарету «BT», которую можно было свободно купить в столовой горкома партии (если войдешь), сухо спросил следователь, ни к кому не обращаясь.

– Жертв пока нет, – виновато ответил Бельмес, уже готовый стать жертвой.

– Тогда зачем ты мне звонил? – бесстрастным голосом спросил следователь. – Ты кто, Брежнев – мне звонить? Чья собака?

– Собака наша, оперативная, – пояснил Салмон Рушдиев, – выполняет задание по поимке…

– Почему не реагирует на команды? – перебил Самсаев. – Она кто, Брежнев?

(окончание следует)

Глоссарий

__________________________________________________________________________________________

Если понравилось, проявите это: нажмите на палец справа. Поддержать автора скромным взносом можно здесь. Поспособствуете его выживанию.