Александр Позин и Марина Спивак | Интервью в рамках проекта «Карта 90-х»

20 April 2020
Марина Спивак и Александр Позин (фото предоставлено художниками)
Марина Спивак и Александр Позин (фото предоставлено художниками)
Александр Позин и Марина Спивак (фото предоставлено художниками)
Марина Спивак и Александр Позин (фото предоставлено художниками)

Так называемая «эпоха 90-х», очевидно, не совпадает с календарным временем. Когда она началась для вас и когда закончилась?

А. П.: Для меня 90-е закончились где-то в 98-м. Эта беда началась, наверное, с 89-го и закончилась в 95-м, и дальше до 98-го уже как бы постепенно все просто сникло. В перестройку началась в принципе интересная жизнь, потому что люди бежали, интересовались искусством. Художнику, как и артисту, надо, чтобы был потребитель; вот потребитель и появился в то время. В Москве началось – Москва тогда здорово зажгла, и у нас началось.

А я поехал на Байкал, там Листвянка и вся творческая дача. Я работал там с архитекторами, задача была делать какие-то маленькие штучки в проекты. Когда я только приехал, там оказалась большая мастерская, два месяца я там жил и меня кормили. У меня с собой был только топор, зачем-то я его взял. А там было много свободного времени и было много дров, и я сделал там свой первый значительный для себя цикл. Потом я вернулся назад, и примерно через год мне его прислали. Потом Скобкина организовала выставку, она называлась «Небо и твердь».

Мои работы оказались очень актуальны для этой выставки. У меня там был ангел со сломанным крылом и мужик, который сейчас в Русском музее. В общем, весь мой байкальский цикл оказался на этой выставке.

А кто с вами был на этой выставке?

А. П.: Шимес, Жилинские были – вот эта вся компания была там. Они тогда собирались на даче у Фаворского. Тогда из Москвы в Ленинград приехала Соколова – это мой обожаемый скульптор. Когда я был студентом, очень уважал Соколову.

В общем, приехала Соколова и сказала, что они хотят дать мне стипендию, я, конечно, вообще обалдел. Это было так, как будто меня из говна за волосы достали и поцеловали, понимаешь, в щёчку. Такое было ощущение. Я прихожу в «Молодежку», Соколова говорит: «А вы Позин, да? Нам понравились ваши работы. Мы хотим дать вам стипендию». В общем, мне дали стипендию, и они, видимо, ждали, что я дальше буду продолжать ангелов со сломанными крыльями делать, всё в таком духе.

У меня в то время был друг такой, абстракционист Марковников, такой весь из себя московский художник. Я с ним очень хорошо общался всегда и мне нравилось, как он работает. За это время произошла масса вещей, которые перевернули мое сознание. Была, кстати, феноменальная выставка Роберта Раушенберга, показывали ещё фильм, как он работает. И я вдруг понял, глядя на этот фильм, на его морду, вспоминая её впоследствии, что лицо художника во время работы заряжает, оно передает информацию. В общем, я тут же сделал работу «В дверь». Приехал, кстати, тот же Марковников в Питер и где-то нашел дверь от бомбоубежища, и он привнес всякое говно в мою работу. В общем, получилась хорошая вещь. С этого момента как-то у меня и пошло – пошел крен, и я стал меняться. Вот за это время как раз уже приехали те работы на манежную выставку.

М. С.: Я левею (смеется).

Александр Позин. Акция-протест  «Мужик в трубе» против застройки района Коломяги (1988 год)
Александр Позин. Акция-протест «Мужик в трубе» против застройки района Коломяги (1988 год)

Какие еще знаковые выставки, в которых вы принимали участие, проходили в то время?

А. П.: Тогда же ещё произошла выставка «От неофициального искусства – к перестройке». Там все выставлялись: и Новиков Тимур, и «Митьки», и я тоже, и Маринка, и Озерки немножко – тогда уже как-то так начала формироваться вся эта история.

Расскажите подробнее про знаковый перелом в вашем творчестве, о котором вы упомянули.

А. П.: Вот я помню тогда, совершенно одуренный Раушенбергом, сделал какие-то работы. Короче говоря, это во мне бродило, и, когда я уже поехал в Переславль-Залесский, то понял, что вообще не знаю, что делать. Это был год 91-й или 92-й. Я подумал тогда – ну если я совсем ничего не могу, то буду делать ангела со сломанными крыльями, который вот сейчас на выставке ангелов выставляется, точнее выставлялся. Только большого. И вот я рубил-рубил, скучал-скучал и, думаю, неужели это все?..

В Переславле погулял тогда и увидел, как люди смолят лодку. Как-то она так стояла перевернутая, и я заметил, что в ней, оказывается, брёвна лежат, хорошие, красивые такие, сырые. И я приобрел пилу, потому что я там пилил пилой сначала до обеда, а потом после обеда; отпилить большой кусок сразу было невозможно. Меня это изматывало ужасно… Тогда я понял, что в скульптуре главное – пила. И Маринка привезла вдруг денег. Она тоже шарила по своим делам.

М. С.: Шарила за процесс (смеется).

Марина Спивак
Марина Спивак
Марина Спивак
Марина Спивак

А. П.: И привезла мне денег за мою проданную работу.

М. С.: Вот такую работку продал, вот такусенькую (показывает).

А. П.: Я в этот момент в «Молодежке» ещё стипендиатом был, а там была такая Кульчицкая. Она говорит: «Саша, а не хотите поехать в Париж?». А в это время как раз шутка у Жванецкого была про Париж. Приходит мужчина в больницу, в приемной говорит: «У меня есть желание». В регистратуре ему говорят: «С желаниями в 31-й кабинет проходите». Он приходит. Доктор ему: «Ну-тес, что у вас?». «У меня есть желание поехать в Париж». «А, желание! Так, встаньте под рентген. Видите – точка темная, вот она, это вот ваше желание. Смотрите, смотрите – берем отверточку, отвинчиваем, смотрите, желание уменьшается-уменьшается и исчезает!».

В общем, я подумал, что она шутит, а она серьезно говорила! Оказывается, начались обмены – французские художники приезжали сюда, из их союза, у них тоже свои союзы есть. В общем, через неделю я был в Париже. Нас стращали, что не надо покупать там видики, а я купил тогда пилу.

Человек, который нас пас, не знаю кто он был, был в недоумении, он таких дураков еще не видел. Мы были там с Ваней Ураловым и Сережей Даневичем. Короче говоря, втроем мы и ходили там, три бородатых мужика, неделю там жили. Из Парижа я приехал с пилой. И вот с этой пилой я поехал туда, в Переславль-Залесский. Надо сказать, что она была тупая, брала чисто массой, то есть не имело значения, острая на ней цепь или тупая. На нее можно было велосипедную цепь поставить – эта пила брала каким-то упорством и все. Я увидел эту лодку и думаю – раз я совсем ничего не умею, раз я тупой, пойду хоть лодку выпилю из бревна, хоть время займу и не буду переживать, что вообще никаких идей нет. Выпилил, получилась лодка. Она тяжелая, сырая получилась, думаю, треснет ведь, надо еще выпилить кусочек. Потом выпилил еще каких-то штучек, потом поставил всю конструкцию вертикально. И так далее пошла работа, короче говоря. Потом из этих вот штук у меня рыба получилась. И я вдруг подумал, а какая хорошая вещь – пила!

Обычно скульпторы берут полено, берут столешницу и в щепу все, в щепу. Пыль просто, и получается сомнительная вещь, которая в итоге треснет все равно. А тут ты раскроил это, потом сложил, собрал и все нормально, оно высыхает.

М. С.: Ты рассказываешь, что пила – самое главное.

Александр Позин «Структура с оргстеклом» (1999 год)
Александр Позин «Структура с оргстеклом» (1999 год)
Александр Позин «Ветер» (2010 год)
Александр Позин «Структура с оргстеклом» (1999 год)
Александр Позин «Голова» (1995 год)
Александр Позин «Структура с оргстеклом» (1999 год)

А. П.: Надо мной все ржали, потому что я всем говорил про пилу, и все меня потом спрашивали – ну как там твоя пила? В общем, я сделал таких деревянных скульптур штук семь. Приезжает Соколова перед выставкой, смотрит на всё это и говорит: «Мы не этого от вас ожидали, Александр».

Но было уже поздно. Стипендия была выдана. Ну конечно, я за это время кардинально изменился. В это время в ЦДХ проходила выставка Кунеллиса, еще какая-то была выставка израильских художников, и мы туда ездили. Фактически, во время работы я мог общаться с людьми обо всем, я таких израильских художников больше не видел. Это были экспериментаторы, тоже из бревен что-то делали, тоже пилили. Я в то время был голодный и все впитывал как губка.

М. С.: Вот это, пожалуй, основная особенность 90-х – голодным людям дали пожрать. Это было что-то вообще. Вот полное счастье. И пилу дали, и Париж дали, и Москву, и израильских художников, да еще Раушенберга добавили.

А. П.: Получилось так, что эта работа называлась «Ковчег». Она тоже в Русском музее. В общем из этого цикла в Русский музей попало… «Ковчег» попал, «Ангел» попал и «Рыба» попала. Как минимум три работы.

М. С.: А «Мужичок»?

А. П.: Нет, это не из этого цикла, я имею ввиду работы из Переславского цикла.

Марина Спивак "Мороженое"
Марина Спивак "Мороженое"

Удавалось продавать работы в то время?

А. П.: Была выставка в ЦДХ. Выставка стипендиатов была где-то в июне, а потом осенью была всесоюзная выставка скульптуры. Она всесоюзная называлась, потому что был еще Советский союз. Эта выставка превратилась во всероссийскую в середине своего существования, потому что пришел Ельцин и все орали «Расея! Расея!» – вот такими голосами (показывает).

Произошла интересная вещь, мне звонят и говорят: «Александр, вот вашими работами интересуются. Не хотите продать? Я говорю: «Хочу». И называю страшные суммы там какие-то – 50 тысяч, 60 тысяч рублей, потом выясняется, что другие там по 150 тысяч заряжали и даже выше. А потом гайдаровская реформа через 2 месяца пришла, когда все деньги вжух и исчезли. Правда у нас деньги долго не держались, потому что мы их просирали быстро все равно, поэтому у нас не было особых проблем с ними (смеется).

И началась, значит, интересная история. Мои работы попали к Герду Церхузену, галерея «Арт-маркетинг». Мы тогда не понимали, что это вообще за фигня такая – маркетинг. Пришли какие-то от него комиссары в кожаных куртках, кожаных штанах, точь-в-точь как из «Собачьего сердца». И спрашивают: «Это ваши работы?». Видно было, что они к искусству не имели никакого отношения вообще. У меня каждая работа минимум из двенадцати кусков, а то и больше. Я думаю, как же они это составят? Ну я из вежливости говорю: «Давайте я с вами поеду, все-таки поставлю, потому что вы сами не поставите». Они посмотрели, согласились, потому что составить это было действительно невозможно. И я приехал к ним. Там была у меня работа «Палладин», такая ударная она, исчезла как раз у этого Церхузена. И я такой взбодренный, думаю, может им еще что-то впарить? Да я уже и Жогину сказал, и всем… Жогин, кстати, не воспользовался почему-то. Я вообще с этим немцем познакомился и как-то стал ездить.

Через него мы познакомились с французом одним, с которым еще лет 20 дружили и до сих пор еще дружим. В общем, как-то мы эти 90-е пережили благодаря этому нечаянному знакомству, а, на самом деле, благодаря плохому качеству моих работ. Ведь собрать их мог только я (смеется).

Оказывается, эти работы дали мне зеленую улицу, чтобы пережить вот эти вот голодные годы как раз, когда не было даже хлеба – выдуло всё из магазинов. И мы с приятелем зашли в какую-то столовую и купили там нарезанных кусков, принесли домой. Стали искать картошки, ходили на рынки, нихрена нет. И тут мне приятель, сейчас покойный, Саша Знаменский говорит: «Слушай, у меня тетка есть, за совхозом, у нее можно купить картошки». Мы поехали к ней. Потом заехали на Синявинскую птицефабрику, купили яиц, потом купили 10 килограммов рыбы у рыбаков. Тогда же все было буквально натуральное.

М. С.: Рыбу держали на улице.

А. П.: Да, мы сделали ледник и закрывали его. Помню, звонила мама из Уфы и спрашивала, как мы, а потом привезла нам перцев. А у нас детская ванна была. Мы ее под окном положили, а туда перцы. У меня даже такая работа есть, она сейчас в Израиле – ванна, а на ней куча перцев.

Потом наш приятель Влад Зайцев, он сейчас в Германии живет, организовал нам гуманитарную помощь. Ездил по деревне художников с коробками, банками с маринованными огурчиками, какими-то салями, сухим молоком. По-моему, это еще не был Евросоюз.

М. С.: Нет, какой Евросоюз.

А. П.: Да, там еще шиллинги и марки были. И было, знаешь, такое интересное ощущение, что как бы вот на самом деле все круто, потому что, хоть мы сейчас в таком состоянии, но все нам помогают, потому что берлинская стенка рухнула.

М. С.: Мы правы, мы крутые.

Александр Позин и МАрина Спивак на открытии выставки в МИСП
Александр Позин и МАрина Спивак на открытии выставки в МИСП

А. П.: Потом немцы, было такое выражение, приезжали «до Берлинской стенки», то есть, приезжали к нам смотреть на перестройку, чтобы у нас поучиться, как изменить у себя ситуацию, то есть они у нас учились. Нет, слово «Россия» мы вообще не кричали. У нас было написано на Дворцовой площади «х*язов» на веревочке, на шарике. Это было. Красивая такая штуковина. Это 91-й год. Мы были очень воодушевлены. Что мы там кричали? Наверное, ничего не кричали.

М. С.: Этот «х*язов» был написан, когда был Путч. А Путч это 91-й год. Потом пошли танки, я помню, что я сидела в мастерской. У нас же деревня, сами понимаете, улочки вот такусенькие. Это сейчас там новый район. Думаю, сюда танки не придут, но в то же время понимаю, что если придут, то придется спилить вот это дерево и вот это дерево, они рухнут вот так. Если они идут оттуда, мы пилим быстро вот той самой пилой вот эти самые деревья «хлобысь», а?

А. П.: В это время я сделал три больших памятника: два сидуровских и один как бы свой, громадный. Я вообще тогда «осидурел» с Сидуром, ну не с самим Сидуром, а с Юлией Львовной мы познакомились в 86-м, как раз после того, как Сидур умер. Потом сделал памятник афганцам, как раз тогда и был путч. Отливал я монумент в скульптуре, тогда еще Церетели туда не залез, до Церетели это все было. Я помню, денег мне тогда дали, я помню 11 тысяч. Такой кулек был с пачками, афганцы принесли. Ну там на литье, на все. Хватило же тогда 11 тысяч на все про все. То есть для меня 90-е вполне были такие себе интересные годы. Они закончились где-то в 95-м году, когда все стихло. Когда Вера родилась? В 98-м?

М. С.: в 97-м.

Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»
Выставка «Коломяжская утопия»