Ничейные дети в СССР: в детдом за фамилию?

Чаплыгинский детский дом. Фото 50-60-х годов
Чаплыгинский детский дом. Фото 50-60-х годов
(окончание, начало - в выпуске за 31.07.2019)

...Прошло месяцев пять; мне было интересно, я уже не думала о том, что эта работа − только временное пристанище, и неприятна была даже мысль о том, что детей можно оставить.

В конце января меня вызвал Владимир Петрович:

– Вы едете в командировку, отвезете Валеру к матери, за Свердловск…

– Нашлись родители? − радостно спросила я.

– А они никогда и не терялись… Во всяком случае мать, у нее еще двое детей, от разных мужчин.

– А может она их содержать?

– Может, может, − зло сказал директор и протянул мне письмо. Комиссия по надзору за детьми при городском совете города Ревды сообщала − и далее шло описание квартиры, сведения о должности и зарплате Марии Григорьевны Тимофеевой и вывод: имеются все условия для нормального проживания еще одного ребенка.

– Вы не представляете, как трудно вернуть ребенка в семью, сколько нужно вести переговоров, сколько заполнить бумаг, − говорил Владимир Петрович.

– Но, может быть, и не нужно?

– Конечно, не нужно, даже преступно! − кипел в бессильном негодовании директор. − Это уже не секрет, и я должен вас предупредить: наш детский дом закрывают, мы должны постараться кого возможно отдать родителям.

– А остальные?

– Остальные уйдут в разные детдома, где есть места.

– Но это бесчеловечно, − я с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь: мне было жалко и детей, и директора.

– Да, бесчеловечно, −− уже более спокойно согласился он. − Но нужно спешить. Идите сейчас же в облоно и оформляйте документы.

Все завертелось очень быстро: я бегала из комнаты в комнату, получая кипу бумаг и инструкции. А сама думала о Валере, крупном четырнадцатилетнем мальчике, черноволосом, с ярким румянцем и пушком над пухлыми губами. Оказалось, что теперь я называюсь педагог-эвакуатор и на меня возлагается масса обязанностей. Дома собирали мне в дорогу теплые вещи, так как мороз на Урале в эти дни доходили до двадцати пяти-тридцати градусов и, в свою очередь, стращали меня тем, что мальчик может в дороге убежать. Я отмахивалась от этих предположений, но в глубине души понимала, что они небезосновательны.

Через три дня мы уезжали. Прощание, вокзал, поезд… Я не сразу заметила, что Валера замолчал, напряженно, тяжело. На мои вопросы, попытки “разговорить” его, он не отвечал, только утвердительно или отрицательно качал головой. Он вглядывался в заснеженные поля и лесочки за окном вагона, и чувствовалось, что он встревожен, боится предстоящей встречи.

Через сутки мы были в Москве. Переехали с Киевского вокзала на Казанский. Я купила билеты на поезд Владивосток-Москва, который уходил поздним вечером. Потом мы пошли обедать в ресторан при вокзале. Валера с удивлением рассматривал бордовое великолепие зала, когда к нашему столику подошел молодой человек. Это была классика: растянутый поношенный свитер, борода, давно не стриженные волосы – облик геолога из кинофильмов тех лет. Как оказалось несколько позже, он им и был.

– Куда едете, ребята, как это родители вас одних отпустили? − весело и громко спрашивал он, усаживаясь за наш столик.

Пока я подыскивала ответ, Валера стал оглядываться по сторонам. Геолог догадался первым:

– Беги вон туда, за портьеру, в углу. Так куда едешь с братиком? − снова спросил он.

Я объяснила ему происходящее. Он с минуту смотрел на меня оторопелыми глазами, потом рванулся к буфетной стойке. Через пять минут перед уже вернувшимся Валерой высились горой апельсины, коробка конфет, плитки шоколада.

Павел говорил, не умолкая; одна история сменяла другую − здесь были и приключения геологической партии в тайге, и нападение потревоженного медведя, и рассказ о том, как он заблудился в таежных горах. Он говорил, обращаясь только к Валере, стараясь вывести его из состояния заторможенности, испуга. И ему это удалось − мальчишка спрашивал его о чем-то, я не вдумывалась о чем, радуясь минутной передышке, главное − он говорил.

Потом мы до позднего вечера гуляли по Москве. Кремль, зоопарк, улица Горького… Мы с Павлом по возрасту не годились в родители Валере, но, не сговариваясь, вели себя так, будто показываем Москву своему ребенку. Оказалось, что мы оба с Павлом любим Сокольники зимой. И мы прошлись, уже не спеша, усталые, по аллеям парка, покрытым скрипящим под ногами снегом, издали посмотрели на вход в церковь, мерцающий тусклым золотом свечей.

Наш странный длинный день окончился. Павел, прощаясь с нами у вагона, попытался узнать мой адрес и телефон. Но я в то время была влюблена отчаянно, счастливо и безнадежно. И Павел никак не вписывался в мой жизненный пунктир.

На второй день ранним утром мы вышли с Валерой на перрон маленького вокзальчика в городе Ревда. Я еще не успела подумать, в какую сторону идти, когда нас с криками окружили человек восемь-десять: “Валера! Мальчик наш! Сыночек! Внучек!” Они выхватили у него из рук чемодан, кошелку и тащили его куда-то в сторону выхода с вокзала. Я растерялась, нужно было еще многое сделать, соблюсти формальности.

-​ Подождите, − сказала я, − ребенок еще со мной.

Маленькая, с крысиным лицом женщина агрессивно объяснила, что они получили телеграмму о приезде сына, она произносила это слово с большой буквы и хотела бы знать, кто такая я. Пришлось внести некоторую ясность в ситуацию. Я чувствовала, как во мне нарастает неприязнь ко всей этой компании.

Чаплыгинский детский дом
Чаплыгинский детский дом

– Я должна увидеть вашу квартиру, − начала я выполнять полученные инструкции. У меня было право увезти ребенка обратно, если условия проживания не соответствовали положенным нормам, а письмо из горсовета Ревды не отражало действительности.

Мы направились к их дому, и я получила возможность присмотреться к ним. Кроме матери, был еще старший брат Валеры − молодой человек лет восемнадцати-девятнадцати, младшая сестренка лет десяти-одиннадцати. Отдавать одного ребенка в детдом и рожать другого − в этом для меня было что-то непостижимое. Была бабушка, вполне бодрая. И еще две пары средних лет, которые могли быть дядями-тетями. Все были просто, но тепло, добротно одеты.

Мы пришли к стандартной пятиэтажке, вошли в обычную двухкомнатную квартиру, чистую, обставленную стандартным набором мебели. В большой комнате был накрыт праздничный стол.

– Снимайте шубу, прошу к столу,− засуетилась хозяйка, и как мне казалось, неискренно изображая радушие.

– Давайте раньше покончим с делами. Сколько человек прописано в квартире?

– Трое − я с детьми, − поджав губы, ответила Мария Григорьевна.

Я отметила это в бумагах, которые мне еще придется вернуть в облоно, жилье было нормальным.

– Теперь мы с вами идем в районное отделение милиции.

Вся компания возмущенно загомонила. Но я видела только испуганные, остановившиеся на мне глаза Валеры. Вся эта суета проходила мимо него, он понимал, что единственный человек, которого он знает, вот-вот покинет его, и он останется с этими чужими ему людьми, которые почему-то называются его семьей.

В милиции я уточнила, правда ли, что в квартире прописано только три человека и не будет ли осложнений с пропиской четвертого, нет ли у кого-нибудь из членов семьи “приводов” в милицию в связи с пьянством или другими отклонениями в поведении. Пожилой капитан заверил меня, что все будет в порядке, расписался у меня в бумагах, удивленно поглядывая на всю компанию, которая тоже втиснулась в его небольшой кабинет.

– А теперь мы идем в горсовет.

Я чувствовала, как нарастает их враждебность ко мне. Там, в горсовете, и происходила официальная передача ребенка матери, скрепленная подписями трех сторон. Она, которая сдала сына в детский дом и ни разу за долгие годы не удосужилась его проведать, обязалась растить, воспитывать, учить. Не было только в тексте формуляра графы со словом “любить”. Мне казалось, что я − участница преступления, но ничего нельзя было изменить.

Мы вышли из горсовета, официальная процедура передачи была окончена. У меня дрожали ноги и было гадко на душе.

– Ну а теперь пойдемте к нам, закусим, отдохнете, − принужденно говорила мать Валеры.

– Нет, нет, я спешу, мне нужно сегодня успеть на московский поезд.

Я погладила по щеке Валеру, в глазах его были испуг и слезы, попрощалась со всеми, они меня и не удерживали, и одна пошла к вокзалу.

Через полчаса я уже сидела в вагоне пригородного поезда, идущего в Свердловск, и старалась разобраться в сумятице своих ощущений. Так не бывает: обычная женщина, пусть мне несимпатичная, но обычная, рядом родственники, дети, хотя и от разных мужей, но так просто ребенка, здорового, красивого, в детдом не отдают. “Валера Гроверман, Валера Гроверман…” − повторила я несколько раз про себя и зацепилась мысленно за его фамилию. Не здесь ли причина?

Через три дня этот же вопрос я задала Виктору Петровичу.

-​ Наверное, я должен был вам все рассказать раньше.

Он достал из сейфа личное дело: Валерий Гроверман, 1949 года рождения. Излагалась просьба Марии и Федора Тимофеевых взять временно, до решения жилищного вопроса, так как они в данный момент проживают в аварийном, лишенном элементарных удобств доме, сына Марии Тимофеевой от второго брака в детдом и соответствующее решение детской комиссии при горсовете. Это была часть документа. И вторая − заключение психолога: ребенок здоров, нормален; побудительный мотив матери − у нее есть ребенок от первого брака, сейчас она ожидает ребенка от третьего, текущего брака, муж считает, что здоровую семью можно построить, если все дети будут единого происхождения. Туманно, но вместе с тем смысл очевиден.

Мы помолчали. Потом Владимир Петрович сказал:

– Я рассчитывал, что вы отвезете еще и Клаву в Архангельск. Но, вероятно, для вас уже слишком…

– У нее тоже нашлись такие же любящие родители? Нет, не хочу…

Побывать в Архангельске, конечно же, хотелось, но не хватало смелости еще раз окунуться в чужую драму.

– А куда вы, Владимир Петрович, пойдете работать?

– Снова в детский дом, там всегда есть работа. Мне казалось, что вы у нас надолго останетесь, да вот − не сложилось…

Вскоре я уже работала в Медицинском институте. Детский дом сознательно отодвинула куда-то в глубь памяти и никогда не пыталась узнать, что стало с детьми, как сложились их судьбы. Им нужно было посвятить жизнь, а я не была к этому готова.

Прошли десятилетия, но до сих пор я уверена, что настоящими родителями тех, детдомовских, детей, а теперь уже немолодых людей были Владимир Петрович и Светка-Волкодав, а родным домом − тот старый особняк на обрыве.

Галина Педаховская

Начало: Ничейные дети в СССР