Башня св. Олафа

Выборгский князь сидел в одиночестве на самом высоком месте в башне святого Олафа, пил непонятное смертным пиво Lapin культа и швырял бутылки вниз. Бутылки, дутые опытным мастером, не бились, а только жалобно звякали, укатываясь потихоньку под горку - через парк Монрепо обратно в финку, край кофейных рыбоедов.

Князь размышлял над своими социальными экспериментами, позволяющими получить аксиомы прямиком из загадочной русской души. Пока в качестве данных выходила каша из азиатчины, идолов Бэкона и скандинавской невозмутимости, той самой, которая помогала ждать у прибоя, пока дозреет закопанная в пляж акула. Эксперименты были такие - магнит в полутора метрах от пятерочки, бар, открытый в действующей часовне, пиво в банках объемом сто двадцать граммов. Ещё князь временами распространял всякие дикие слухи о реставрации парка Монрепо: про потомков немецких военных пленников, владеющих секретом изготовления подвижных локтевых суставов у статуй, про каретостроительный техникум с окнами на восемь сторон света, снаружи и вовнутрь, про рассказы Ярослава Гашека, метровыми буквами выбитые на дорожках будущих тенистых аллей...

Но экспериментом князь это не считал, данных не записывал и только смотрел с башни, как слухи разбегаются концентрическими кругами по его владениям. Иная флуктуация даже добегала в разговорах бюджетных работников до Питера, о чем князь страшно досадовал, не желая привлекать внимание к своему улусу, однако не останавливался, считая это необходимым риском - платой за существование художественного в административном.

Ещё в весёлых девяностых он снёс все таблички с названиями населенных пунктов по пути из варяг в греки, сжег карты области и пустил все выборгские глобусы на буи, поэтому весьма смутно представлял себе границы своих владений, но догадывался, конечно, что в Питере его не забывают. Князь считал, например, что куриный палец, выросший незаметно на берегах Лахты и видимый с любой точки континента, был возведен во многом чтобы напомнить ему, что в табели о высоких рангах князем всё только начинается, никак не наоборот.

Князь поёжился в парадном флисовом пиджаке, припомнив как его, зелёного балагура, позвали править неразумные выборгские племена. Тотемные столбы тогда десятками поплыли по заливу в Атлантику, криво ухмыляясь деревянными рожами. Вторым указом было немедленное возведение башни, для чего в город были согнаны все теоретически полезные язычники окрестностей. Чтобы никого не отвлекать, школьницы в мае были отправлены на клубнику и почти все сгинули на финским фермах, переев сыра из молока и рыбных котлет из рыбы. Те, что вернулись, никогда уже не были прежними - во сне сучили ногами и рожали неизменно белокурых пацифистов.

Пельменные работали в три смены, у кирпичного завода с инфарктом слёгло шесть управляющих, собаки разучились лаять и только тихо блеяли вдоль заборов, но башня была построена вовремя.

Князь вспомнил, как ездил на собачьих упряжках нанимать президентьих политтехнологов, временно проживающих в здании царских псарен на Китай-городе. Истинные кудесники, они могли избрать народу любого, однако из любви к хаосу избирали неизменно отсталых, чахлых, плешивых или вечно пьяных.

Политтехнологи на Руси завелись как коты - неожиданно и сразу ввосьмером, приехав к новому усатому царю на запах энтропии то ли из-под Пиреней, то ли с Гибралтара. Первым делом посыпалась на подданных благость в виде отстригания бород, обязательного курения табака и ношения густых париков, навек обеспечивших цыган работой. Как полигон для политического буйства, страна подходила идеально. Нападение на японцев, похмельная сдача в аренду Аляски, налог пушниной на казахские степи - всякое бывало. Именно такие опытные люди нужны были князю, чтобы убедить мир в том, что башня не новострой вроде Кронштадта, а древний храм свободы. Кхмеров ли, казаков или викингов - в архетипе все едино, скушают и не подавятся.

Технологи взяли плату тепличными огурцами без пупырышек, пышными одеялами из стекловаты и пасекой одного упрямого человека, которую брать не планировали, но очень уж удачно подвернулась. В казне, истощённой как корова у дебилов, все равно больше ничего не было.

Князь хмыкнул в редкие усы, припомнив, что на название храма платы не хватило, и пришлось сочинять самому, задействуя экономно ощущаемый ресурс креатива. Над крепкой дверью теперь красовалась ссоллаф, отождествляющееся в беспокойном сознании князя с мощью Повернутого. Однако косность населения и местная краска на основе березового сока, почти прозрачная, липкая и отвратительная, превратили мощь в св.олафа.

Так оно и лучше, решил тогда князь. И до сих пор иначе не думает.