Смысл Мужчины

19 May 2019
A full set of statistics will be available when the publication has over 100 views.

СССР

Мужчина без ясно осознанного собственного
смысла – опасен для
женщин и Родины

Зачем жил я….

1-й кусок. Слушай и молчи

скажи А

1.

-Да-а, - протянул Михаил Иванович, когда закрылась дверь за девушкой. Кто только не приходил в этот кабинет за три года, что он в Новочеркасске – доносчики, кляузники, жалобщики, но чтобы с таким «лич­ным вопросом» – ещё никто. Да ещё девушка. А с какой ис­кренней убеждённостью она говорила! И как уверенно держалась, будто пришла не в КГБ, а к ...секретарю комсомола! С одной стороны, это радо­вало, но с другой... вызывало подозрение – такая смелость и самоуверенность, да ещё завернутая в такое наивное предложение... Не попытка ли это проникнуть в КГБ под личиной на­ивности!? Скорее всего, это не так, если бы парень, ещё можно было бы подоз­ревать, но подозревать девушку... Хотя чем чёрт не шутит?! Ведь произошла же демонстрация рабочих в этом долбанном Новочеркасске в 1962 году, когда никто и помыслить не мог, чтобы подобное случилось в самом СССР!

Ладно, плохое в сторону, скомандо­вал себе Михаил Иванович, достал папку № 3 для сомнительных осведомителей, вписал Веру, поставил дату и в скобках вопросительный знак… Но какие глаза! Неужели такие честные глаза могут лгать?!

2.

И ему вдруг показалось, будто он уже встречал точно такие же глаза, точно такой же взгляд! И даже как будто такое же лицо... Ну да, это было в октябре 1939 года. Он дослужился уже до старшего оперуполномоченного отдела центрального аппарата НКВД. В отдел поступило заявление-донос на профессора истории, который, утверждалось в доносе, на своих лекциях в МГУ называл пра­вительство Германии кровавым, режим звериным, а внешнюю политику Гитлера агрессивной. Как же так получается – правительство СССР заключило пакт о ненападении с Германией, а профессор поносит эту страну!? Это же анти­правительственная пропаганда! – возмущался анонимный автор, подписавшийся «студентом». Одна группа во главе с на­чальником отдела отправилась в университет арестовывать профессора, а вторая, которую возглавил он, поехала с обыском на квартиру. Они пере­рыли весь про­фессорский кабинет, но ничего, обличающего хозяина, не обнаружили. Михаил Иванович сел в профессорское кресло и заку­рил.

-Что Вы себе позволяете?! У нас в доме не курят. А кабинет папы – это святая святых!

На пороге возникла девушка и смотрела в него вот такими же чистыми, ясными глазами. За четыре года работы чекистом он столько повидал глаз – испуганных, заиски­вающих, плачущих, но вот таких ясных и совершенно не боявшихся – впервые. И растерялся. Поискал, где можно бы загасить папиросу, не нашел и смял в кулаке. В глазах девушки блеснула усмешка, она вошла в кабинет и спросила:

-А что Вы ищете?

-Профессор... Ваш отец арестован за антиправительственную про­паганду, - продолжая чувствовать себя стеснённо, по­яснил он.

-Неправда! Кто вам донёс? – воскликнула девушка, но в глазах ос­тавалась всё та же ясность и чистота, и ни капли испуга.

-Поступило заявление...

-Это клевета! Полнейший абсурд! Нонсенс! Папа – член партии с 1918 года! Известный учёный, и занимается только научной деятельностью и никакой больше! Слышите!

Он не знал, что отвечать именно таким глазам, и только сжимал в кулаке окурок. В этот момент заявился начальник.

-Докладывай о результатах, - сходу потребовал он.

-Да вот... ничего..., - промямлил Михаил Иванович и виновато развел ру­ками, чувствуя себя при этом дважды виноватым – перед девушкой за то, что рылся в «святая святых» её отца, и пе­ред начальством за то, что ничего не нарыл.

-Что?! Два часа поиска – и ничего?! – вскипел начальник.

-Я думаю, что..., - начал оправдываться Михаил Иванович.

-Молчать! Думать буду я! Почему посторонние на месте обыска?

-Это дочь профессора...

-Посторонним немедленно покинуть место обыска! – грозно распорядился начальник и проводил девушку сердитым взглядом, - вы тоже выйдете пока, покурите на лестнице, - скомандо­вал двум операм.

-Ты что, мать твою перемать, устроил здесь? Тебя послали собрать улики, а ты?! Где улики? – зловещим шёпотом выругался начальник.

-А может, профессора оговорили, и он чист. Тем более, он большевик, - оставшись наедине с начальником, Михаил Иванович осмелел и попробовал отстоять свои «результаты обыска», но не ради профессора, а ради себя, чтобы выглядеть в глазах девушки героем и вновь увидеть в её глазах ту смешинку.

-Кто тебе сказал, что профессор большевик? – на­чальник сощурил глаза.

-Дочка. Да и по глазам её видно, что она и профессор – честные советские граждане, – Михаил Иванович был уверен, что ещё чуть-чуть и убедит начальника.

-Ах, по глазам! Да тебе, Задонский, не чеки­стом надо быть, а... Не в глаза надо смотреть, а в корень! А корень в деле профессора состоит в том, что он – дворянского проис­хождения, т.е. наш с тобой, рабочих и крестьян по происхождению, классовый враг! И уже одного этого достаточно для подозре­ния. Быстро же у тебя притупилось классовое чутьё, – начальник вынул из портсигара папиросу, закурил, сделал пару нервных за­тяжек, и продолжил, - и не боль­шевик твой профессор, а примазавшийся член партии, потому что вступил в нашу партию в декабре 1918 года, когда понял, что совет­ская власть – это навсегда. Но в то время, когда наши с тобой отцы бились в гражданской войне с белогвардейцами и интервентами за окончательную победу советской власти, профессор нежился в тёплой кровати со своей дворянской жёнушкой, чтобы зачать вот такую дочку, которая ослепила тебя «невин­ными честными» глазами.

Начальник зло зыркнул в Михаила Ивановича и возбуждённо зашагал по кабинету. Михаил Иванович виновато потупил взор.

(продолжение следует)

3.

Упоминание «дворянское происхождение» извлекло в памяти эпизод из детства, который запомнился из-за громаднейшей обиды и несправедливости.

Это было в Петрограде, летом 1916 года. Он, шестилетний босоногий мальчуган, бредёт по Невскому проспекту, живот свело от голода, глаза рыщут, где бы что найти в рот, и попадают на буржуйскую се­мью – господина с дамой и мальчика примерно такого же, как он, возраста. Они вышли из кондитерской, упитанный мальчик дер­жал надкушенный крендель и ныл:

-Не хочу больше! Не вкусно!

-А чего плакать? Не хочешь – дай вон собачке. Видишь, как облизывается и хвостиком виляет – просит. Голодная, наверное, - ласково сказала дама и склонилась к мальчику.

-Собака – друг человека! – важно изрёк господин.

Мальчик бросил собаке крендель, та поймала добычу на лету и с жадностью проглотила. А у Михаила Ивановича пуще прежнего свело живот, и он с завистью смотрел на собаку. Значит, собака – друг че­ловека, а я – кто?!? И такая злоба закипела в его маленьком сердце, что он поклялся – вот вырастит и отомстит этим господам! Ух, как отомстит!

Однако сейчас он не хотел верить, что профессор – такой же господин, потому что... отец такой дочери не может быть таким! Не мо­жет! И он не уступал.

-Но улик-то нет.

-Нет, говоришь, - начальник оглядел кабинет, подошёл к огромной – на всю стену, книжной полке и давай выдёргивать из нее книги и швырять на стол, - а это что?!

-Книги.

-А что в них написано?

Михаил Иванович раскрыл одну, вторую, третью:

-Не знаю, не по-русски написано.

-То-то и оно, что не по-русски. Вот тебе и улика! Контра твой профессор, понял! Вот так надо работать настоящему чекисту, - на­чальник снова закурил и позвал оперов, - улики собрать и увязать.

Михаил Иванович понял, что против такой улики не попрёшь, и машинально рассматривал обложку одной из толстых конфи­скованных книг. И обратил внимание на год издания – 1910, обрадовался и по­казал начальнику.

-Лондон. 1910, - по слогам прочитал тот, - ну и что?

-А то, что книга выпущена в 1910 году, а сейчас – 1939-й, следовательно, ничего антисоветского в ней не может быть, - воодушевился Михаил Иванович.

-Это значит, что книга вышла в Англии – самой буржуазной и враждебной пролетариату империи. И что бы там ни написали буржуи, и без перевода ясно – контра. Вот что это значит. Так что амба твоему профессору, – криво усмех­нулся начальник и обратился к операм, - увязали? Сколько штук?

-Кажись, 26, - неуверенно ответил один из них.

-Не «кажись», а посчитай и доложи по форме. Вот де­ревня. С кем работать приходится – один от буржуйских глаз ослеп, другой..., - начальник махнул рукой.

-26, товарищ начальник, - доложил «деревня».

-Хорошо. Позови дочку профессора, - приказал начальник, оформляя протокол обыска.

Вошла девушка – такая же невозмутимая и гордая.

-Подпишите, - начальник сунул бумагу.

-Что это?

-Это акт изъятия антисоветской и контрреволюционной литературы.

-Позвольте полюбопытствовать, что это за литература? - спросила девушка, даже не взглянув на акт.

-Пожалуйста, всё на столе, - начальник нагло, с видом превосходства над беззащитной жертвой, ухмыльнулся.

-Но это же научная литература папы! Вы не имеете право конфисковать её! – возмутилась она.

-Имеем, гражданка, потому как это антисоветские и буржуазные книги, - самодовольно расплылся в улыбке начальник.

-И «Капитал» Карла Маркса? И «Диалектика природы» Фридриха Эн­гельса – тоже антисоветская литература? – вызывающе спросила девушка.

-Где? – побледнел начальник.

Девушка ткнула изящным пальчиком в корешок толстого тома. Начальник долго шевелил губами, разбирая латинские буквы.

-Специалисты разберутся. Мы знаем эти шпион­ские уловки – на обложке книги одно, а внутри – сплошная кон­тра, - начальник уже пришёл в себя, - подписывайтесь.

-Такой акт не подпишу, - девушка демонстра­тивно сложила руки на груди.

-Как знаете, но это не спасёт Ва­шего папочку. Профессор – враг народа и будет наказан со всей сурово­стью советских законов, - заверил начальник.

-Я всё поняла – мой отец виноват лишь в том, что хочется вам кушать, - девушка по-прежнему держалась уверенно и спо­койно, однако дрогнувший голос выдавал, какого труда ей это стоило.

-Но-но, попридержи язык, дочь врага народа, а то и тебя привле­чём, чтоб отцу было веселее, - пригрозил начальник.

(продолжение следует)

Профессора приговорили к пяти годам лагерей. Михаил Иванович понимал, что стычка с начальником ему не сойдёт даром, и ждал своей участи – в лучшем случае его выдворят из органов, а в худшем... Нахо­дясь в таком подвешенном состоянии, он решил проведать дочь профессора и по пути обдумывал слова оправдания себя и утешения – для неё. Но, поднимаясь по лестнице, он признался самому себе, что ему просто захотелось увидеть её глаза и... самому набраться в них уверенности. На его звонки долго отвечала тишина. Наконец, дверь открылась, и на пороге появилась она. Глаза их встретились, он понял, что узнан, и обрадовался:

-Здравствуйте, это...

-Что Вам угодно? – холодно спросила девушка.

-Это я... Я пришёл, чтобы объяснить...

-Извините, мы с Вами не знакомы.

-Но как же...

Дверь захлопнулась перед самым его носом.

Михаил Иванович снова потянулся к звонку, чтобы устранить недоразумение – ведь она узнала его, он это ясно увидел по её глазам. Но по­чему она не захотела его выслушать? И когда палец уже лёг на кнопку, до него дошло – она не захотела узнавать и слушать его не почему-то, а потому, что он для неё враг. И Михаил Иванович решил доказать ей, что он не враг, но не словами, а делом, и обратился к вновь назначенному начальнику отдела. Они пришли в ОГПУ в один год, начинали работать в одном отделе и сдружились, потом отдел разделили на два, и пути их разошлись. И вот снова сошлись, только тот – теперь начальник, а Михаил Иванович – в его подчинении. Михаил Иванович рассчитывал на бывшую дружбу и подробно рассказал всё «по делу профес­сора» и попросил, чтобы тот замолвил слово перед высоким начальством о про­фессоре.

-Исключено. Пусть даже всё, что ты рассказал – сущая правда. Если мы будем арестовывать людей, объявлять их врагами народа, а че­рез месяц-другой выпускать на свободу, народ нас не поймёт и усомнится в твёрдости и справедливости советской власти. А это уже вопрос политический. А ошибки... они неизбежны. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А мы делаем великое дело – строим невиданное в истории коммунистическое государ­ство. Мы первопроходцы, и нам учиться не у кого. Это тем, кто пойдёт за нами, будет у кого учиться – у нас и на наших ошибках, и им будет легче. А ошибки – рано или поздно, они будут исправляться, но когда и как – решать не нам, а..., - и начальник показал глазами в потолок.

Дружеская «лекция» нового начальника устранила в Михаиле Ивановиче сомнения и колебания. В конце концов, его личная вина в «деле профессора» если и есть, то самая крохотная – он участвовал только в самой черновой работе, а решение – осудить или отпустить принимали люди высокого ранга, вот пусть они и отвечают. После того случая он больше не смотрел в глаза тех, кого арестовы­вали и их домочадцев. И незаметно для себя, постепенно забыл о дочке профессора.

(продолжение следует)

промолчи Б

1.

Началась Великая Отечественная война. Фашистская Германия напала вероломно. Но даже принимая во внимание внезапность и вероломство, Михаил Иванович не мог и предпо­ложить, что немцы будут продвигаться вглубь нашей страны с такой скоростью, будто у них на пути нет славной Красной Армии. В середине августа 1941 года его вызвал начальник и сообщил, что они немедленно выезжают на фронт с чрезвычайными полномочиями: 1) собрать сведения о такой-то армии Киевского фронта с оценкой действий командиров подразделений, 2) на месте карать трусов, паникёров, предателей и провокаторов от рядового до майора вплоть до расстрела, и через две недели доложить о результатах.

Начштаба указанной армии, прочитав депешу, поморщился и поинтересовался, с чего желают начать важные гости. Начальник отдела сказал, что сначала хочет побывать на передовой, и потребовал для себя специальную машину.

-Эмки у нас нет, могу выделить полуторку, хотя с транспортом очень туго, - скрепя сердце согласился начштаба и приложил просьбу, – может, заодно прихватите с собой боеприпасы и медикаменты?

-Что? У меня важное и ответственное задание! – возмутился начальник отдела.

-Но ведь всё равно едете. Чего зря порожняком полуторку гонять, - попытался отстоять свою просьбу начштаба армии.

-Это я – порожняк? Выбирай выражения, генерал-майор! – надменно при­грозил начальник отдела.

В дивизии Евтеева, куда добрались после полудня, они пробыли недолго и, соединившись с двумя полуторками, отправились в полк Коловорота. Расстояние в пятнадцать километров преодолевали около трёх часов. Проезжая часть дороги, обочина и придорожные полосы были запружены женщинами, стариками, детьми, скотом – весь этот встречный живой поток уходил от войны. Михаил Иванович, сидевший в кузове полуторки и наблюдавший всё это, не мог поверить, что это всё по-настоящему, наяву, а не кино, которое он смотрит в зале клуба. Уверовавший в то, что в случае войны непобедимая Красная Армия в тот же день от­разит нападение врага, немедленно перейдёт в наступление, погонит его по его же территории и разобьёт наголову в течение считанных дней, от силы недель, он видел прямо противоположное – не мы наступаем, а враг, не мы гоним его, а немцы топчут нашу землю, и наши мирные советские люди бросили родные места и бредут неизвестно куда. Как же так? Почему так про­исходит? Почему так случилось? Почему такое могло случиться? И ответ напрашивался сам – и в Красной Армии есть предатели! Да, не всех врагов народа они успели вычислить! Ну, ничего, теперь мы разберёмся, выведем всех на чистую воду! И ему уже не терпелось поскорее прибыть на передовую, чтобы, засучив рукава, приняться за очистительное дело.

(продолжение следует)