Правда Андрея Платонова. К 120-летию со дня рождения

26 July 2019

1

Обнажённая боль прикасается к сердцу пространства: оно, как всегда равнодушно, но не может писатель, вышедший из гущи, из дебри людской плазмы быть равнодушным к жизни народа – ибо она ужасна.

Ужасна и густа, как пищевая, определяющая страсть, как необходимость еды, которой всегда мало, вечно не хватает, а та, что есть настолько далека от правильного рациона, что разговор о справедливости становится невозможен.

Вращаются шестерёнки, едут паровозы, - красивые, как фантастические звери – ведутся мелиорационные работы: неистовое движение вверх охватывает самые дремучие народные пласты.

О! разумеется, тут нужен язык, какого не ведали прежде: ни писатели, ни читатели.

Сложно вывести языковые корни Андрея Платонова: нечто от Лескова, возможно? Сострадание, полученное от Достоевского? Линии, отчасти идущие от русского сказа?

Будто он – Платонов – появился из самого себя, строя фразу так, как раньше не приходило в голову никому, предлагая алогичные корневые решения, и поднимая смыслоёмкость предложения на невероятную высоту.

От любого абзаца Платонова устаёшь, как от серьёзной работы: но настоящая литература и не может быть развлечением: слишком завязана на жизни и судьбах людских.

Даже нежность красок ни в коем случае не акварельна – но сила их занята у самой земли: так звучат «Третий сын», или «Июльская гроза».

В равно степени мастер и короткого рассказа и монументальности романа, Платонов созидает своеобразную энциклопедию советской жизни, захватывая все моменты, какие только возможны в самом течение яви.

Но Платонов ещё и мыслитель – идущий от русского космизма, с мотива всеединства Николая Фёдорова и прорывами сознания подобными Константину Циолковскому.

Земное взято густо, но и небесное мерцает фрагментами такой сини, что задумываешься о правде и правильности земного.

Щедро одарил Платонов родную литературу, читателей, и даже не-читателей: ибо книги его заряжены такой энергией, что способны облучать и тех, кто не читает художественных книг: феномен не доказуемый, но, хочется надеяться, вполне реальный.

2

…ибо шестерёнки жизни надо

Обновить, вращенье тяжело.

А сама реальность формой сада

Вряд ли станет: самовито зло.

Зло несправедливости упорно.

Одолеет труд его дела?

В людях мерно прорастают зёрна

Света. Весть грядущего светла.

И пирожных есть кусочки будем!

Хлеб и ночь. И мысли обо всех

Обделённых: будто чёртов бубен

Грохает для них под адский смех.

Шестерёнки жизни будут легче

Совершать работы – будто нас

Винт времён – не зримый, ясно – лечит.

Хоть не сад сулит, но светлый пласт.