КЛЮЧИ

22 June 2019

Курсор, резво бегающий по монитору в поисках нужной папки, замер. Я, вспомнив не вслух - про себя, все самые страшные ругательства, которыми частенько грешу, дернул мышку. Стрелка не ожила: компьютер хваленого бренда страшно зафырчал, чем-то щелкнул в своем нутре, монитор зашелся синими полосками, моргнул раза два и погас.

- Черт. Черт. Чееееерт!!! – в раскаленном сознании крутилось множество словечек гораздо крепче вырвавшегося, но язык сложил во рту и выплюнул жарко именно это.

Вечер воскресенья подползал к получночи, а несколькими градусами восточнее нашей широты уже во всю братался с понедельником. Завтрашний день был для меня чуть ли не судьбоносным – от проекта, который мне предстояло явить совету директоров компании, зависел статус моего дальнейшего в ней пребывания. Проекта, который я по пикселю собирал несколько месяцев. На. Этом. Чертовом. Компьютере.

Попытки реанимировать ноутбук ни к чему не привели – он безмолвно смотрел на меня глянцевой смолью потухшего монитора, насмешливо отражая мое взлохмаченное существо.

- Урод, - захлопнул я крышку, сам до конца не поняв, кого обозвал – умерший комп или себя.

Было очевидно, что завтра проект придется презентовать «на пальцах». Оставив бездыханную механическую тушу бессмысленно бликовать под настольной лампой, я взял со стола полупустую пачку «Парламента» и направился ко входной двери, обдумывая форс-мажорную речь завтрашнего «выступления».

Я вышел на лестничный пролет, и, захлопнув дверь, направился к окну. В подъезде было сыро и густо пахло недавно наляпанной на стены штукатуркой. Мои шлепающие по лестнице шаги гулко отдавались эхом где-то в углах обшарпанного потолка. В пыльном стекле окна болталось кривое отражение сиротливой лампочки, качающейся от сквозняка. Я прислонился плечом к холодному косяку рамы, остудив о нее пульсирующий висок, закусил сигарету, но прикурить медлил. В голове крутился ворох беспокойных мыслей, и тем отчетливей я их ощущал в себе, чем дольше смотрел на рыжеющий в голых ветках фонарь. Курить отчего-то решительно перехотелось и я, смяв сигарету об и без того прожженный, чтобы тушить на нем еще что-то, подоконник, пошаркал обратно в квартиру.

Рука привычно нырнула за ключом в карман брюк, но... его там не оказалось. Не было его и в другом кармане, и в кармане рубашки, и даже в полупустой пачке сигарет, куда я обычно кладу зажигалку и иногда – ключ.

- Черт. Черт. ЧЕРТ, - выдохнул я и закрыл глаза. Видимо, все, на что меня хватало в этот вечер – беспрестанное и бессмысленное, в общем-то, чертыхание. Видимо, завтра придется представлять проект не только «на пальцах», но и в домашних тапочках и свойственном домашнему стилю «непотребном виде»: вытянутых во всех выпуклых местах тела трениках и линялой рубашке в растянутую «клетку». Я добавил к этому «костюму» в своем воображении свои же небрежно щетинистый подбородок и несвежие волосы, масляными прядями спадающие на глаза.

- Урод, - вырвалось у меня снова теперь точно в свой адрес. Дома никого не было, а если и будут, то не раньше обеда завтрашнего дня. Телефон я тоже оставил где-то рядом с мертвым ноутбуком, а стучаться к соседям в пол первого ночи как-то…не прилично, что ли. Да даже если бы мне кто-то и открыл, что бы я сказал?

«Здравствуйте, можно у вас переночевать? А, да, и не одолжите ли вы мне свой костюмчик…и не пустите ли в ванну с утра на часок, а то я вышел покурить и не взял ключи, а завтра у меня важное совещание» - так, что ли? Да ну, бред. Я и соседей-то толком не знаю – заехал в свою съемную берлогу двумя днями ранее.

Поковыряв замок найденной в тамбуре лестничной клетки проволокой, я оставил это дело. Проволока легко проходила в скважину, прокручивалась, но заветного щелчка не было слышно вот уже пол часа моих мытарств.

Пнув дверь, я сел на верхнюю ступеньку лестницы и закурил аккурат под приклеенной к сетке шахты лифта кричащей табличкой «КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО! ШТРАФ 1 500 РУБЛЕЙ!»

- Запрещено, - повторил я прочитанное, не впечатлившись им. – Так жить должно быть запрещено, - под нос сказал я, выпуская в потолок струйку едкого дыма. Мои мысли понеслись куда-то совсем в другую сторону от работы, неожиданных подъездных посиделок, слетевшего проекта, но прервались стуком гулко шваркнувшей о стену входной двери.

- Ох, ты ж побачи, свиноты какия, тильки ж позавчора усе выскребла, вымела, дак нет жы ж – понатаскали, понакидали, понаплевали! У баночку ж свои курки складайте, шож зря тут понаставлено вона скильки – хошь, у «Нэскахфе» кидай, хошь – у «Якопс», хоспади прости! Нет жы ж – треба под ноги себе гадить, мол, тетка Клавка придет – усе выметит, выскребит, - услышал я дребезжащее под аккомпонемент бряцающей ручки алюминиевого, судя по звуку, ведра, с первого этажа. – Тетка-то придеть…а кто до тетки-то дошел? Усе ж думають, шо делать ей нечего – да дюже нравица курки ваши собирать. А спросил бы хто: «Тетка Клавка, ты чего туты горбатисся?» Ох, я бы казала вам! - долетело до меня эхом хриплое «…сторию» и исчезло за снова грякнувшей дверью.

Я докурил сигарету, выкинул бычок в услужливо стоящую тут же, на ступеньке рядом со стеной, банку из-под кофе «Нескафе» и спустился пролетом ниже – на первый этаж. Не разглядев в темноте ведро, оставленное некой «теткой Клавкой» точно посреди лестничной площадки, я налетел на него и шмякнулся, наделав грохота, все равно что упавший со штатива пудовый рыцарский доспех.

- Ох ты ж, батюшки мой свет! – услышал я над собой «тетки Клавкино», светящей мне в ухо фонарем. – Мил человек, ты там живой, чи не? Чего шалондаисся по ночам? Вот так шалондаюца, шалондаюца, а тетка Клавка потом курки собирает! – я разглядел рядом с собой крепко сбитую женщину в синей спецовке, одной рукой вцепившуюся в заляпанную краской стремянку, другой – тыкающую в меня фонарем.

- Да живой я, живой. Вы тут чего ведра свои понаставили? А «курки» я, между прочим, в «Нэскахфэ», как вы изъясняться изволили, «складаю», - протянул я, пытаясь встать. Что-то саднило слева пониже поясницы. – Вы-то тут чего со стремянкой, ведрами – да в час ночи?

- А вот пришла курки ваши собирать – шо, думаишь, вы одни тут у меня подшефные? Пока усех оббегу – дак оно и есть час ночи. А тут глядь – лампа перегорела! Не порядок жы ж, вона, падать будете – надо увинтить свет-то, - шмыгнула носом женщина, задрав голову к верху и посветив на себя фонарем.

- Так давайте помогу – лампочка есть у вас? – поднялся я, облокотившись о стену.

- Да какой там – навернесси ще, держи вона лучше лестницу да фонарем на патрон свети, я сама увинчу, - женщина сунула мне в руку фонарь, пнула стремянку, ловко расставив ее «книжкой» и, кряхтя, полезла «винтить».

- Так чего ты шалондаисся-то, не услыхала? – повторила вопрос Клавка, вывернув из патрона перегоревшую лампочку и метко швырнув ее в ведро.

- Да так, вышел погулять, - буркнул я, ногой отодвинув на всякий случай от стремянки ведро, в которое звонко тренькнулось подъездное «светило».

- А ну-ка, догуляй-ка до уключателя, тама вон, за дверями должон быть, - дунула на вкрученную лампочку женщина и довольно потерла руки, пряча их в карманы мешковатого комбинезона. – Зябко, -дернула она плечами и, шмыгнув носом, принялась спускаться со стремянки. – Ну, щелка´й! – крикнула она мне.

Залитая краской лапка выключателя поддалась с третьего раза, но, надломив корку зеленой «скорлупы» опустилась и яичный свет выхватил из темноты загаженные ступеньки лестницы, стоящие на них банки из-под кофе, пролет, немые двери квартир, электрические щитки на стене и тетку Клаву, пытающуюся прислонить к стене громоздкую стремянку.

- Итить тоби разтудыть! – ругнулась она, и, вытерев рукавом взмокший лоб, победно плюнула на лестницу, вставшую в проем между стеной и лифтом. – Хай тута постоит, не с руки цю бандурину в бытовку по морозу обратно волочь, - решила она, говоря сама с собой, и завозилась в углу с ведром.

Я закрыл глаза и прислонил голову к стене. По моим ощущениям, сейчас было уже около двух часов ночи. На работе я должен был быть к девяти утра. У меня оставалось около пяти часов, чтобы привести в порядок мысли и себя – в потребный вид.

- Клавдия… - замялся я, не зная как обратиться к женщине. Мои слова утонули в дребезжании ведра, в котором она полоскала тряпку. – Кхм, Клавдия… - сказал я громче, выйдя из полумрака тамбура.

- А, шось? Какая Клавдия? – посмотрела на меня женщина, бросив тряпку себе под ноги. – Аааа, головушка садовая, то ж я – Клавдия. А то почитай уж годков десять усе Клавкой кличуть. А я того, Васильна, меж прочим, - шмыгнула носом она.

- Клавдия Васильевна, у вас не будет с собой телефона? Мне бы позвонить… начал было я, но женщина оборвала меня своим смехом.

- Мобилки-то? Мобилки нетуть. Я никому не звеню и мне никто. По что мне радиацию цю в кармане таскать? – махнула она на меня рукой. – А ты чего домой-то не йдешь? Я-то скоро пойду-ть так завозилася тут с лампочкой вашею – а зашла-то полы промахнуть.

- Да тут такое дело, вышел из квартиры, дверь захлопнул, а ключи не взял, - протянул я задумчиво.

- Это все от ваших мобилок радиационных! – вскинула кверху указательный палец женщина, - и шо за игрушка така…вот в наше время – не знали шо за зверь такой и ничего – жили! Я вона служила по молодости в конструкторском бюро санитаркою – так инжонеры наши все линеечками, карандашиками, ручечками своими выверяли-выводили. Не чертежи – картины рисовали! Так и понимали ж шо к чему – какую куда линию провести, не то шо щас – за них машина усе выверит, а они на кнопки жать тока гаразды. А потом – то ключи забыват, то ракеты с неба падат! – с важным видом, будто выявив корень мирового зла, констатировала она и поджала губы.

На вид женщине было лет 60. Прямоугольная холщовая роба придавала ее и без того внушительной фигуре некоторую мужиковатость, и даже пшеничного цвета тугая коса, канатом свисающая через плечо до пояса, не придавала ей должной женственности.

- Дак, а чего мы лясы точим стоим, ты, поди, голодный? У меня с собою ужин имееца – бутерброды да шиповник в термосочке, давай шоль заточим? – хлопнула она в ладони и сняла с крюка, невесть зачем торчащего из стены, рюкзак. – Ну, стола у нас с тобою не предвидецца, придется на лестницу сидать, - сняла она телогрейку и кинула на ступеньку. – Дак сидая, баре, шо стоишь? – выдохнула она и села, закопошившись в поставленном между ногами рюкзаке.

Я сел и опустил голову. Мне хотелось втянуть ее вместе с шеей как можно дальше в плечи и уронить в желудок, растворить беспокойные мысли в его голодном соке и никогда больше не доставать ее остаток.

- Ооой, тю, ты чего голову повесил? На-ка бутерброд тебе, с колбасой да сыром, - довольно протянула мне женщина завернутую в целлофановый пакет снедь. Рукав ее водолазки пополз вверх и я заметил безобразный широкий шрам, овивающий ее предплечье от кисти. Она перехватила мой взгляд, кинула бутерброд мне на колени и поспешила одернуть рукав.

- Не красиво, да? Да знаю я, знаю. Привалило нас, - вздохнула Клавдия и продолжила поиски еды в рюкзаке.

- Где привалило? – спросил я, шурша пакетом.

- Знамо где, у Донецке. Я да дочка живыми остались. Вот, приехала с ней сюды. Учить-то ребенка надо. Растить. Жить дитям надо, понимаешь??? – ее голос сорвался и она молча отвернулась от меня, уткнув подбородок в плечо. – Жить. Что бы не случилось – нет ничего страшнее смерти. Не твоей. А той, которая на твоих глазах жрет близких тебе людей, да еще хохочет, заливается, громче и громче – чтоб все слыхали как она пирует! А кто ее ждал? Кто ее звал-то, смерть эту? Кто они такие, чтобы решать – моего Алешку вести мне завтра в школу или на погост? Кто??? – прогнусавила женщина, слепо уставившись в только что вымытый ею пол, от которого густо тянуло известкой.

Я не знал что сказать – утешать ее, не зная, каково это – пережить своих детей – было бессмысленно и лицемерно. Молчать было не удобно. Есть бутерброд – тоже.

- Думаешь, я усю жизнь полы по подъездам мою? Нет, дружок. Когда-то я была доктором. Скильки годков тоби, лет тридцать есть? – посмотрела она на меня воспалившимися глазами.

- Около того, - кивнул я.

- Ну вот когда ты родилси, я тильки антернатуру кончила. Кто куды из наших пошел – кто по больничкам фельдшерами, кто по школам с садиками, кто по конторам, а я в медсанбат попросилася в военную часть нашу. Да полугода не отробила, как началася Афган. Замуж я тогда тильки вышла, да мужа моего тудыть и направили. Смелая я тогда была, отчаянная – за ним попросилася. Узяли, - отпила она чай из пластикового стаканчика.

Я не понимал, зачем Клавдия рассказывает мне свою историю, но перебивать женщину не хотелось. Не из вежливости – я поймал себя на мысли, что есть вещи поважнее забытых ключей…

- Так и проматалася пол жизни по санбатам, то Афган, то Чечня, а усе один черт - то горы то пустыни. Жара стоит под 30 – раны у солдат гниют, мухи в них плодятся, хоть как перематывай – полевые условия считай конец для тяжелых. А какие там у них больницы? Да никаких. Считай, половина загнулась из-за жары тильки, - женщина посмотрела на свои руки. – Я же как мясник усю жизнь. Тильки тот рубит да мясо продает, а я это порубленное по кускам обратно сшить пыталась.

Клавдия замолчала и недвижно уставилась в стену перед собой. Под потолком что-то защелкало – я разглядел бьющуюся о лампочку бабочку. Декабрь, какие бабочки? А оно вон что тепло делает – отогрелась же какая-то, выползла из щели, ожила…

- Усю жизнь война, сынок. И вот, на старости лет – нате вам, пришла, не забыла. Да ушла не одна, а к себе в гости моих потащила… Нет, нет, сынок. Ото ешь бутерброд, хлебай чай да радуйся, что это ты страшилки от тетки Клавки послухал, а не своими глазьями повидал.

Чай из шиповника я пил последний раз лет пятнадцать назад у бабушки в деревне. От пластикового полупустого стаканчика, смятого в руке, веяло детством. Остывающий отвар успокаивал и в то же время будоражил такие теплые, сладкие, солнечные воспоминания и они подкатывали к моему вечно простуженному, недолеченному горлу, колючим комом.

Вот я, мне лет пять, мы с тогда еще живой мамой собираемся к бабушке под Вологду. На мне желтая куртка и красные резиновые сапоги, которые я звал «гусиными лапками» - похожи ведь…

Вот бабушка в старомодном тулупе, жарковатом для апреля, встречает нас на полустанке.

Вот большой, полный еды из настоящей русской печи, стол.

Вот кошка Дуська, греющая собой в углу котят Фильку и Мышку.

Вот дед, суровый сибиряк, невесть как очутившийся в сердце России, входит на веранду с тяжеленной охапкой полевых ранних цветов для бабушки…

Вот мы идем с ним на рыбалку, а в рюкзаках булькает…бабушкин чай из шиповника.

И проходит туча лет, я оглядываюсь назад и вижу…побеленную наспех стену подъезда. Ни бабушки. Ни деда. Ни матери. Никого. Ни рядом, ни за этой стеной, на на планете…Только – воспоминания и смятый пустой пластиковый стакан в руке.

- Ох, загутарилися мы с тобою, благо – завтра выходной! – хлопнула себя по коленке Клавдия.

- Как выходной?! – мотнул я головой, прерывая хоровод гнетущих мыслей.

- Ды так, календарь-то брехать не станет, воскресенье завтрева, - зевнула женщина. – Ты говорил, хату захлопнул а ключи не узял? На тебе вот, самый длинный у связке который – от бытовки. Она тута, за углом, как из подъезда выйдешь – так сразу направо, через канаву да в арочку. И ведро с собою захвати, буде ласка! - протянула она мне бряцающую вязанку, вставая со ступеньки. – Пойду я, дочка мамку ждеть. Третий десяток пошел вже, а усе без мамки не спит.

- Спасибо,- растерянно протянул я. – А где оставить ключи утром?

- А себе оставь, раз головушка у тоби така садовая, - засмеялась Клавдия, закинула на плечо рюкзак и, напевая что-то под нос, исчезла в полумраке входного тамбура.

Ирина Альшаева, 2018 ©