"Ключи Царства" как наша суровая церковная реальность

19 August 2019

Потрясающий роман Арчибальда Кронина о церковной жизни. О жизни простого человека внутри этой церковной жизни. О том, что добродетель не измеряется показателями. Но увы, именно в церковной жизни добродетель показателями измеряют.

Роман показыват скромную жизнь обычного, рядового католического священника из Шотландии Фрэнсиса Чисхолма. Всю жизнь он стремился к добродетели и жертвенности. Но с самого начала своего служения он оказывается нарушителем церковных порядков. Он не пришел на званый ужин к именитому человеку, т.к. другой человек, больной и всеми забытый, умолял его остаться. И он остался. Он нарушил правила этикета. Епископ вызвал священника на разговор. Но епископ любил его:

— Я и сам недоволен собой. Я все время стараюсь делать лучше… но… Как страшно, когда я был мальчиком, я был убежден, что все священники хорошие… непременно хорошие…
— А теперь ты узнал, что все мы слабые люди… Да… это, конечно, ужасно, что твой „строптивый нрав“ так радует меня, но это такое чудесное противоядие против скучной набожности, с которой мне приходится сталкиваться. Ты — „кот, который ходит сам по себе“, Фрэнсис. Кот, разгуливающий по церкви, когда все другие, остервенело зевая, слушают скучную проповедь. Это в общем-то неплохое сравнение, ибо ты — в церкви, хоть ты и не пара тем, которые никогда не отступают от общеизвестных правил. Нисколько не льстя себе, я могу сказать, что во всей этой епархии я, пожалуй, единственное духовное лицо, которое по-настоящему понимает тебя. И очень удачно вышло, что теперь я твой епископ.

Но санкции должны были быть применены. Священника отправили в Китай работать миссионером. В помощь ему дали три сестры-монахини. Немку Марию-Веронику (она была старшей), француженку Клотильду и бельгийку Марту. С самого начала между ним и Марией-Вероникой возник конфликт непонимания, который продолжался довольно долго. В конце концов Мария-Вероника написала на него и попросилась уехать. Для проверки приехал его "друг" Ансельм. Вместе они когда-то были алтарниками в одной церкви. Фрэнсис получил от него выговор за неудовлетворительные показатели работы, а именно за малое число новообращенных. И только тогда преподобная мать раскаялась:

— Я горько, я мучительно сожалею о своем поведении в отношении вас. С первой нашей встречи я вела себя постыдно, греховно. Во мне сидит дьявол гордыни. Он всегда был во мне, еще с самого раннего детства, когда я бросала вещи в голову моей няни. Вот уже столько недель я хочу прийти к вам, сказать вам… но моя гордыня, моя упорная злоба не пускала меня. Эти последние десять дней я плакала о вас в душе. Это третирование, эти унижения, которые вы терпели от грубого, светского, приверженного к земным благам священника, который недостоин развязать вам ботинки. Отец, я ненавижу себя — простите, простите меня…

А Фрэнсис всего-лишь старался быть ближе к людям, к Человеку. Ко всем людям, и к каждому человеку в отдельности. И в том числе, к Марии-Веронике, в которой он нашел самого преданного друга и соратника.

Но жизнь преподносит самые неожиданные сюрпризы. В Китае началась лёгочная чума. Бегство гражданских властей города, горы трупов, работа до изнеможения. На помощь миссии приехал добрый друг, светский человек доктор Таллох.

Теперь команда доктора задерживала всех беженцев за стенами города, подвергая их дезинфекции, и держала в карантине, пока не убеждалась, что они не больны. Однажды, когда они втроем возвращались из наспех построенных хижин, служивших изоляторами, Таллох, чьи силы были уже на исходе, а нервы совсем расшатались, спросил с нескрываемой злостью:
— А что, ад хуже, чем это?
Фрэнсис, преодолевая туман усталости, окутывавший его, спотыкаясь, но двигаясь вперед, совсем не героический, но неустрашимый, ответил:
— Ад — это то состояние, когда человек перестает надеяться.

Вместе они много сделали, чтобы хоть сколько облегчить страдания людей. Но в один день смерть коснулась и их. Доктор Таллох внезапно заболел и умер.

— Это вообще ваше… отношение… Ну, также, некоторые ваши слова, когда умирал доктор Таллох… и потом… когда он умер.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Он был атеистом, а вы практически обещали ему вечную награду… ему… неверующему…
Фрэнсис быстро сказал:
— Бог судит нас не только по тому, во что мы верим, но и по тому, что мы делаем.
— Он не был католиком… он даже не был просто христианином.
— А как вы определяете христианина? Если один из семи дней он идет в церковь, а остальные шесть лжет, клевещет, обманывает своих близких? — он чуть улыбнулся. — Доктор Таллох жил иначе. И умер он… помогая другим… как и сам Христос.
Мария-Вероника упрямо повторила:
— Он был вольнодумцем.
— Дитя мое, современники Господа нашего считали его ужасным вольнодумцем… поэтому-то они и убили Его…
Она совершенно потеряла власть над собой.
— Это непростительно делать такие сравнения… это… это надругательство!
— Не знаю… Христос был очень терпимым человеком… и смиренным…
Краска снова прилила к ее щекам.
— Он установил определенные правила. Ваш доктор Таллох не подчинялся им. Вы это сами знаете. Почему, когда он под конец был уже без сознания, вы не совершили последнего помазания?
— Да, я не сделал этого! А может быть, должен был сделать.
Отец Чисхолм некоторое время стоял в мучительном раздумье, несколько подавленный. Затем, казалось, приободрился.
— Но милосердный Бог все равно может простить его, — он помолчал, а потом сказал открыто и просто:
— Разве вы не любили его тоже?
Мария-Вероника заколебалась, опустила глаза.
— Да… как можно было не любить его?

Следующее испытание - межнациональная рознь. Началась Первая мировая война. Германия вторглась в Бельгию и вступила в войну с Францией и Англией. Между сестрами вспыхнул конфликт на национальной почве, дошедший до рукоприкладства прямо в классе с учениками. Фрэнсис убеждал сестер не ругаться, т.к. межнациональной розни нет оправдания. В ответ каждая трясла куском газеты, где были напечатаны благословения епископов каждого государства, призывающие взять оружие во имя победы своего народа.

— Я не могу опровергать противоречия кардиналов и архиепископов при помощи других противоречий. Да я и не возьму на себя смелость делать это. Я — никто, ничтожный шотландский священник, сидящий в дебрях Китая, где вот-вот разразится бандитская война. Но неужели вы не видите всего безумия и всей низости войны? Мы — Святая Католическая Церковь, да и все великие церкви христианского мира, оправдываем эту войну. Мы идем дальше — с лицемерной улыбкой и апостольским благословением мы освящаем эту войну. Мы посылаем миллионы наших верных сынов, чтобы их калечили и убивали, чтобы увечили их тела и души, чтобы они убивали и уничтожали друг друга. Умрите за свою страну, и все простится вам! Патриотизм! Король и император! С десяти тысяч кафедр гласят: "Отдайте Кесарево Кесарю…" — он резко оборвал свой монолог, крепко стиснув руки, затем продолжил свою речь. Глаза его горели. — В наше время нет кесарей, есть только финансисты и политики, которые хотят получить алмазные копи в Африке и каучук в порабощенном Конго. Христос проповедовал вечную любовь. Он проповедовал братство людей. Он не кричал, взойдя на гору: "Убивайте, убивайте! Кричите о своей ненависти и вонзайте штыки в тела своих братьев!" И это не Его голос звучит в церквах и высоких соборах сегодняшнего христианского мира, но голос приспосабливающихся и трусов, — его губы дрожали. — Как, заклинаю я вас именем Бога, которому мы служим, как можем мы приходить в эти чужие страны, в страны, которые мы называем языческими, и иметь дерзость обращать их народы в веру, которую мы сами опровергаем каждым нашим поступком? Нечего удивляться, что они глумятся над нами. Христианство — религия лжи! Религия классов, денег и национальной ненависти! О, эти проклятые войны! — словно задохнувшись, Фрэнсис остановился, пот выступил у него на лбу, глаза потемнели от боли. — Почему церковь не ухватится за представившуюся ей возможность? Ведь это такой благоприятный случай, чтобы оправдать свое звание супруги Христовой. Вместо того, чтобы заниматься подстрекательством и проповедовать ненависть, закричать в каждой стране устами ее священников и епископов: "Брось оружие! Не убий! Мы приказываем вам не воевать!" Да, это вызвало бы преследования и привело бы ко многим смертным казням. Но это сделало бы их мучениками, а не убийцами. Эти мертвые украшали бы наши алтари, а не оскверняли бы их, — он понизил голос, в его осанке появилось какое-то пророческое спокойствие. — Церковь поплатится за свою трусость. Змея, вскормленная на груди, в один прекрасный день ужалит эту грудь. Утверждать власть оружия — значит навлечь на себя гибель. И может наступить такой день, когда громадные военные силы вырвутся на свободу и повернут оружие против церкви, развратят миллионы ее детей и загонят ее — робкую тень — обратно в римские катакомбы.

Уже под конец своей 30-летней миссии отец Чисхолм вместе с другими миссионерами из методисткой (протестантской) миссии был взят в плен, в котором чудом остался жив. Левая нога теперь была сломана, а лицо изуродовано пулей, чудом прошедшей через щёку, а не через мозг. Только теперь ему на замену были присланы два молодых священника. Провожая его, они говорили, что теперь показатели пойдут вверх. Теперь они покажут этим методистам где раки зимуют. Они наймут за деньги 20 миссионеров.

К слову, отец Чисхолм никогда не нанимал миссионеров за деньги. Он и сам ничего не имел, чем бы платить. Ночуя в начале миссионерства под открытым небом, потребность недоедать ради ближнего превратилась в привычку. Какой же болью для него были эти "ободряющие" слова юношей-священников.

За 30 лет миссии отец Чисхолм набрал всего 500 человек прихожан.

 "Многоуважаемый и достойный апостол Царя Небесного, с величайшей скорбью мы, твои дети, видим, что ты уезжаешь от нас за широкие моря и океаны…"
Речь отличалась от сотен других хвалебных речей только тем, что была полна слез и воздыханий. Несмотря на многократные тайные репетиции перед женой, речь, произносимая Иосифом, очень теряла на открытом воздухе. Он начал потеть, и его живот колыхался, как желе. Бедный милый Иосиф, подумал священник, глядя на свои ботинки и вспоминая тоненького мальчугана, неотступно бегущею у его поводьев тридцать лет назад. Когда речь, наконец, была кончена, все запели (и очень хорошо) Gloria laus. Чистые голоса неслись ввысь, а он все не отрывал взгляда от своих ботинок и чувствовал, что вот-вот может расплакаться "Дорогой Господи, — молился он, — не дай мне свалять дурака".

Вернувшись к себе на Родину, отец Чисхолм, старец в летах с плохим зрением непременно хотел встретиться с епископом. А епископом стал... Ансельм. Отец Чисхолм имел смелость просить епископа назначить его в родной приход. Но епископ принял его даже не в кабинете, а в приёмной, выделив 5 минут в графике между своих мероприятий.

— Я чувствую себя рядом с тобой настоящей старой развалиной, и это истинная правда. Но сердцем я молод… во всяком случае стараюсь быть. И я еще годен кое на что. Я… Я надеюсь, ты не очень недоволен моей работой в Байтане?
— Мой дорогой отец, твои усилия были поистине героическими. Конечно, мы несколько разочарованы цифрами… монсеньор Слит мне только вчера показал… — голос звучал вполне благосклонно. … За все тридцать шесть лет твоего пребывания там у тебя меньше обращенных, чем у отца Лоулера за пять лет. Не подумай, пожалуйста, что я тебя упрекаю — это было бы слишком жестоко. Как-нибудь на досуге мы поговорим об этом обстоятельно. А пока… — его глаза задержались на часах, — можем ли мы что-нибудь сделать для тебя?
Наступило молчание. Потом совсем тихо Фрэнсис ответил:
— Да… Да… Ваша Милость… Я хочу получить приход. Епископ чуть не потерял свой милостивый, ласковый вид.
Он медленно поднял брови, а отец Чисхолм продолжал с тихой настойчивостью:
— Дай мне Твидсайд, Ансельм. В Рентоне есть вакансия… тот приход больше, лучше. Переведи туда с повышением священника из Твидсайда. И дай мне… Дай мне вернуться домой.
Улыбка застыла на красивом лице епископа, потеряв свою непринужденность.
— Ты, милый Фрэнсис, кажется, хочешь управлять моей епархией.
— У меня есть особые причины просить тебя. Я буду так благодарен тебе…
К своему ужасу отец Чисхолм обнаружил, что голос не повинуется ему. Он оборвал разговор, потом добавил хрипло:
— Епископ Мак-Нэбб обещал дать мне приход, если я когда-нибудь вернусь домой, — он начал шарить во внутреннем кармане. — У меня есть его письмо…
Ансельм поднял руку.
— Ну, нельзя же думать, что я буду руководствоваться посмертными письмами моего предшественника.
Оба молчали. Потом с доброжелательной учтивостью Его Светлость продолжал:
— Конечно, я буду иметь в виду твою просьбу, но я ничего не могу обещать. Твидсайд всегда был дорог мне. У меня была мысль, что, когда я освобожусь от бремени обязанностей по собору, я создам себе там пристанище — нечто вроде маленького Кастель Гандольфо.
Он помолчал. Его слух, все еще острый, уловил звук подъехавшего автомобиля, а за ним голоса в вестибюле. Глаза дипломатически устремились к часам, приятные жесты стали более быстрыми.
— Ну… все, однако, в руках Божьих. Посмотрим, посмотрим.

Проси о чём угодно, Фрэнсис, только не смей поднять руку на моё. Как знакомо всё это в нашей православной церковной жизни. Латинство, вещающее с амвонов высотой несколько сантиметров, но превознесенных выше небес. Надменность, приобретенная после облачения в рясу. Нет, проблема не в церковной структуре. Просто, как сказал епископ Мак-Нэбб, человек слаб. Человек должен быть сильным. Священник должен быть сильным. Но увы, и священники тоже слабы. Как мало именно таких священников, фрэнсисов. Которые, когда весь мир осуждает, не осуждают. Когда весь мир воюет, не ведут войны. Когда весь мир блудит, они не блудят ("Не упивайтеся вином в немже есть блуд" Еф. 5:17).

Эта книга была любимой книгой протоиерея Александра Меня (источник). Поэтому очень советую эту книгу прочитать, а лучше прослушать.