ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН. И думай, что важнее - "ars longa" или "vita brevis"? 9.

www.nostalgic. galleru
www.nostalgic. galleru

Глава 3.

Дверь Бахметову открыл подросток в шортах и надетом на голый торс коротком пиджаке; он с подозрением посмотрел на гостя и трижды стукнул костяшками пальцев по фанерной стене. Из дальней комнаты, с поло­вой тряпкой в руках, вышла девочка с раскрасневшимся от работы лицом. Откинув рукавом прилипшие ко лбу во­лосы, она засмеялась, глядя на мальчишку.

– Сердится он на вас, Сергей Александрович, не мо­жет простить того, что вчера поцеловали меня на про­щание.

– Б-больно мне нужно из-за тебя сердиться, – опустив глаза, пробурчал мальчик и вдруг покраснел.

– Сердишься, сердишься! – бросив тряпку, захлопала в ладоши девочка. – Мишка, скажи – ведь сердишься?

Мальчик окончательно смутился и, не зная, чем от­ветить, угрюмо поплёлся на кухню.

– Не дразните его, Рита, – шепнул Бах­метов. – Он сегодня не в духе.

– Вчера так злился, что переломал все макароны. Все до единой – и на самые малюсень­кие кусочки. Чем сегодня буду кормить Александра Петровича, ума не приложу. И сам он тоже хорош – утром вышел на полчасика, взял с собой Ан­чара, да всё ещё где-то идёт.

– В-в «Разине» он, – глухо проворчал с кухни Миша, – с-с полудня там с-с Бельтским сидит.

Отца Бахметов, действительно, нашёл в местной пив­ной, в тридцати шагах от дома. Вопреки привычке, Алек­сандр Петрович сидел не в дальнем зале, прозванном «могилой» за отсутствие окон и слабый свет нервно вздрагивающей люминесцентной лампы, превра­щавший лица собутыльников в бледно-голубые маски, а за столиком у стойки перед самым выходом на улицу. На­встречу Бахметову прыгнула похожая на облезлого медве­дя старая темношёрстная собака и лизнула ему руку.

– Чует тебя, – засмеялся отец, подставляя рядом с собой ещё один стул, – С минуту мается. Садись поближе, попробуй здешнего «Калинкина». Дрожжи, ко­нечно, дрянь; но Фонтанка чего не перебьёт?

– Позвольте рекомендовать себя, – вставая, едва не повалил стол высокий седой собеседник отца. – Се­мён Леонгардович Бельтский, именно Леонгардович, давний знакомый Александра Петровича, можно сказать, соратник по молодости, хотя и не был тогда ему приятелем. Актёр драматического на Литейном, все виды амплуа. Странно, что мы с вами ещё не познакомились, а есть что выяснить, так сказать, ad usum…

– Потом дорасскажешь, – потянул его за рукав старший Бахметов; нисколько не оби­девшийся Бельтский сел на стул. Сергей с удивлением посмотрел на актёра.

– Мать просила устроить с тобой встречу, – шепнул отцу на ухо Бахметов, пока Бельтский с наслаждением вливал в себя «Калинкина». – Скажи только, куда и когда прийти.

– Хочет за мой счёт обрадоваться Шостаковичу? – пьяно поморщился Александр Петрович, и в досаде вдруг хлопнул по плечу затолкав­шего в рот воблу Бельтского.

Семён Леонгардович от неожиданности раскашлялся и замахал руками. Заметив обращённое на его пер­сону внимание, он кашлять перестал, и вальяжно откинул­ся на спинку стула.

– Молчу оттого, что философ. Что тут неясного? Пытаюсь прозреть глубины бытия. Что главное в жизни? Уметь услышать себя – а это невозможно сделать, бол­тая без умолку. Лучшая философия – это безмолвие. Я по натуре – молчун, Сергей Александрович, и пусть ваш отец смеётся на эти слова. Молчуны – золото мира, и, думаю, Господу они приятственней слово­блудов. Знающий не говорит, вот как! Давайте рассудим. Человек – та же животная тварь, что и суслик, и носо­рог любой малайский; но единственное ору­дие отличия от них – язык – он использует всего-то для аргументации своего достаточно дурацкого, на общем фоне, положения. Молотим языками – а смысл? – Бельтский строго осмотрел всех присутствовавших в пивной. – Все эти всплески вдохновений, интеллектуальные ключи и прочая чепуха есть лишь признаки деградации хомо сапиенсов перед лицом мудрости природы и ничего больше. Ведёт тебя по жизни – молчи и иди: какие у тебя могут быть при­вилегии перед сусликом? Все под одним Богом ползаем-летаем. Но попробуй объяснить это кому-нибудь. Что ты! Вмиг закричат: «А позвольте не позволить!» Тьфу! Была у меня дамочка знакомая, в молодости ещё. Удивительная умница, всё меня просвещала. Спрашива­ет – читал, мол, булгаковского «Мастера»? «Нет, – говорю честно, – не читал». «Ну, и дубина!». «Спасибо», – думаю. Разыскал эту книжку, всю ночь с ней просидел. Утром прихожу к дамочке и говорю: «Сама ты дубина». Всё, с тех пор мы не виделись.

– Опять Бельтский заливает, – укоризненно покачал го­ловой присаживающийся за стол мужчина лет сорока пяти с болезненно тёмными белками глаз. Кожа его одутловато­го лица имела коричнево-багровый оттенок, заработанный, вероятно, крепкими гедонистическими установ­ками.

– Бельтский если и заливает, то лишь вот за этот, в горо­шек, жизнью многократно проверенный галстук. Была и да­мочка, и дубина была. Вы мне не верите, Ген­надий Романович, но всю свою молодость и даже раннюю зрелость я купался, так сказать, в волнах женской любви своих поклонниц. Десятков, сотен поклонниц! Искусство, конечно, требует жертв, но не всегда их добивается! Бывало, уже второй акт, картина третья – пора рысью на сцену, а уцепится в гримерной за ливрею какая-нибудь Ню­сенька, а то и Лерочка, и думай, что важнее – «ars longa» или «vita brevis»?

Подавальщица в голубом переднике расторопно подбе­жала к столику, держа в руках поднос с большой рюмкой водки и парой бутербродов с красной икрой на блюдце для закуски. Мужчина неспешно выпил водку и, посидев секунд пять в разглядывании пустой рюмки, стал мед­ленно жевать бутерброд.

– Алёнушка, пива гостям – за счёт заведения, – повернулся он к девушке, почтительно стоявшей в метрах двух за спиной в ожидании распоряжений.

– Виват Геннадию Романовичу! – прокричал Бельтский, довольно потирая руки. – Вы – наш благодетель! Что мы без вас?

– Помолчи хоть минутку, ради Бога,— вздохнул муж­чина, болезненно потирая лоб. – Уморишь любого. Если я не ошибаюсь, наш новый посетитель…

– Сергей Александрович, сын своих выдающихся родителей, – снова влез в разговор Бель­тский, подмигивая младшему Бахметову. – Ощутил за рубежом прочность родовых корней и вернулся на землю обетованную. А это Геннадий Романо­вич – хозяин сиих благодатных стен и наш меценат.

Из «могилы» послышался шум лопающегося стекла, гром­кий мат и женские взвизги. Через секунду оттуда с перекошен­ным лицом вылетел растрёпанный длинноволосый парень, держа в одной руке гитару, а в другой – разбитый бокал со сте­кающими на пол остатками пива. В «могиле» раздался хохот. Выругавшись, парень бросил осколки в урну, и зло осмотрел всех сидящих в светлом зале. Увидев Бельтского, он нервно хохотнул и закусил свой свисающий ус; но тут же раз­глядел и сидящего рядом Геннадия Романовича. Тот молча поманил парня толстым красным пальцем. Длинноволосый покорно присел на краешек взятого по пути стула.

– А ещё боцман! – брезгливо протянул Геннадий Рома­нович, оценивая наливающийся кровью синяк на лбу пар­ня. – Позоришь флот и заведение. С кем так красиво отдыхаешь?

– Одного из них только знаю, – потупив глаза в стол, тихо откликнулся «боцман», – адвокат известный, гуляет с отмороженными. Пел им два часа, и вот тебе расчёт – получите сдачу. Да чёрт с этими косорылыми, Романыч! Моё дело – заработать пару кру­жек да косуху сверху. Никогда никого здесь и пальцем не тронул.

– За исключением вашего покорного слуги, – беспокой­но вздохнул Бельтский.

– Долгая дружба, Сёма, начинается с хорошей дра­ки, – засмеялся «боцман». – Скажи, родной, что я здесь ну­жен. Я же здесь вроде достопримечательности…

– Вот именно! – врезав по столу тяжёлой ладонью, вдруг рассвирепел Геннадий Романович. – Здесь все пуска­ют сопли! Я, господа, с вами разорился – сту­денты придут, сосут на восьмерых полдня две кружки; такие, как ты, достопримечательности, менестрели-шансонье, кон­цертами людишек от дела отрывают. Скажи, Саша, как торговать? А ещё и тому в лапку сунь, и этого под­мажь; другим вообще отдай без разговора, пока салон не со­жгли. Как всё надоело – песни и пляски! Уеду от­сюда, всё продам и уеду – в Ростов или в Ниццу…

– Пойдём, Серёжа, домой меня проводишь, – полуоб­нял сына Александр Петрович. – Ножки что-то у меня сла­бенькие…

Бахметов, поддерживая отца за руку, пошёл к выходу. Анчар уныло поплёлся за ними.

– Приходите часа через два – раков привезут, – крик­нул вдогонку Геннадий Романович.