СОЛОВЕЙ

Баба Поля, старая толстая женщина, по уличному Батрачиха, громко охнув, и потирая согнутую спину, понесла кочаны к столу. Здесь уже лежало десятка два капустных вилка, и она, глянув на это богатство, заулыбалась. Батрачиха представила, как завтра, на базаре, она выложит свой товар, на зависть соседкам-торговкам, довольно кивнула головой и, переваливаясь на больных ревматических ногах, пошла к грядке. Но тут она вдруг сжала губы, а затем, резко повернувшись, гаркнула внутрь двора: «Верка! Да чертова ты девка! Иди, помоги бабке». Замолчала, немного подумала и произнесла уже тише: «Вот так, только бы лопать, а помощи никакой. Да ито, как мать, так и она». И бабка, нагнувшись над грядкой, продолжала ворчать на Люську, свою дочку, мать Верки: «Вот ведь дурища, поехала за мужиком в город, а дочь, двенадцатилетнюю Верку, подкинула бабке. Да был бы хоть мужик стоящий, а то филолог». Бабка ещё раз мысленно, по слогам произнесла диковинное слово и скривилась, как будто глотнула уксуса, смачно плюнула: «Тьфу, пропасть!». И эти её слова были как нельзя, кстати, потому что бабка заметила на самом лучшем кусте тлю, что б ей пусто было. И вроде вся злость бабкина уже была по делу и злилась она вроде на тлю, а не на нелюбимого зятя. Он хоть и филолог, а мужик хороший, и Люську её жалеет, да и Верку любит, хоть и не родной. Последние слова бабка произнесла тихо и быстро, оглянулась по сторонам, а ну как Верка подслушает, не дай Бог! Бабка торопливо перекрестилась и, с оханьем опустившись на колени, стала с ожесточением срывать поражённые листья.

Был один из тех летних вечеров, когда природа будто замирает. Солнце только что скрылось за горизонтом, жара спала и, наконец, можно было вздохнуть с облегчением. Тёплый ветерок прошёл по саду, и вдруг разом заквакали на пруду лягушки, под самым ухом зазвенели комары. Бабка Поля нетерпеливо отмахнулась от неутомимых крошечных вампиров, кряхтя, поднялась с колен и вдруг замерла, прижав пустые руки к груди, кочан вывалился с подола и откатился в сторону. «Батюшки, соловей» - прошептала Батрачиха. Бабка тихонько, как будто боялась спугнуть невидимого певца, сделала шага три назад, к калитке, присела на лавку и замерла.

А соловей и не думал улетать. Он запел ещё громче, выводя коленца; его трель звенела в вечернем воздухе, как натянутая струна, звук был так недосягаемо высок, что казалось ещё немного, и он оборвётся, потонет, растает и рассыплется на тысячи сверкающих нитей. Но нет! Он вовсе не исчезал вдали, а возвращался, был близко, рядом и тут же далеко.

Баба Поля, Полина Матвеевна Батракова, сидела на лавочке и слушала соловья. Лицо её помолодело, морщины разгладились, исчезла упрямая складка на лбу. Она улыбалась, в глазах, когда-то сине-голубых стояла печаль. И вспомнила она себя молоденькой девчонкой Полинкой, стройной и сильной поварихой в бригаде комбайнёров. И мужа, высокого разбитного парня, Данилу. И свадьбу, и недолгое своё счастье, всего-то – четыре месяца. И войну! Ох, и плакала она, провожая своего Данилушку до военкомата. И получила она одно единственное письмо, да ито написанное чужой рукой: «Ваш муж, Батраков Данил Алексеевич, погиб смертью храбрых…». И дочку свою, милую кроху, щебетуху Люсеньку, что родилась через три месяца после смерти мужа.

Верка, загорелая, голенастая девчонка, в короткой сатиновой юбке, с копной рыжих, подобранных в конский хвост, волос, влетела с разбегу в огород и затараторила: «Ба, не ругайся, ба. Я сейчас мигом капусту соберу». Она удивлённо оглядела, пустую грядку и, повернувшись, увидела бабку, испуганно зашептала: «Ба, ты чего, ба?».

«Ничего внуча, ничего милая. Иди, посиди рядом» - голос бабки был ласков, тих, печален.

Верка опасливо села, старческая рука прижала её ласково и нежно. Верка примолкла. Бабка сидела с закрытыми глазами, крепко прижимая к себе тоненькую фигурку внучки, по щекам её катились слезы, а соловей все пел свою бесконечную песню.