Обвиняемый. Часть 3

12 November 2019
A full set of statistics will be available when the publication has over 100 views.
https://versiya.info/uploads/posts/2017-12/1514208171_39.jpg
https://versiya.info/uploads/posts/2017-12/1514208171_39.jpg

(Авторский рассказ)

Предыдущая часть

Радоваться, однако, пришлось недолго: кипяток вскоре отключили совсем, из леек била одна только холодная вода, по ногам хлестали жгучеледяные брызги.

Кое-кто так и остался с мыльной шапкой на голове, с недоуменной физиономией, другие еще как-то обтирались, смывали с рук мыло.

Старик, всю дорогу шедший за мной, и теперь был рядом и подпрыгивал, будто живой рыбий скелет на тонких ножках, от холода, хлопал себя по желтым ребристым бокам, сердито кричал, поворачивался ко мне впалой костистой грудью, где над вишнево-темными крошечными сосками у него были выколоты синие портреты. Был он словно из одних костей, страшно выпиравших во все стороны, обтянутых вялой старческой кожей, комично и грустно отмеченной татуировками.

— Заморозют всех, как в холодильнике! — крикнул он резким голоском, подскочил ближе:

— Издеваются ведь? Да?

— Издеваются, — крикнул я ему.

— Очень плохие, да?!

— Хуже.

— Их бы вот сюда, верно?!

Да, верно.

И вновь забили ногой в дверь, заорали, надсаживая глотки с какой-то звериной силой, на которую были, наверно, способны лишь доведенные до отчаяния мужики. И потом, когда отрегулировали воду, дружно и удовлетворенно зашумели, как после удачной драки.

Я тоже не ожидал, что обрадуюсь такой мелочи. Оказавшись под душем — словно забыл, где я и кто были все чужие люди вокруг. По-детски радовался жизни, чувствовал бодрость, будто водой смыло мрачную шелуху с сердца и оно забилось живей, и этого оказалось достаточно, чтобы все на время забыть.

Мылись, однако, и на этот раз недолго — воду неожиданно отключили. Открылась дверь, на пороге появился банщик, застучал большим блестящим ключом, приказал выходить. Но те, кто был еще в мыле, стояли на месте; другие молча столпились у двери, поворачивали помолодевшие розоватые лица то в сторону оставшихся, то в сторону банщика, ожидая, чем все кончится. Потом намыленные обступили банщика и завопили.

— Две минуты, ладно! — захлопнул с грохотом железную дверь.

— Холодного напитка бы сейчас, да? — мечтательно сказал старик.

— Холодный напиток любишь?

— Под настроение, — сказал я.

Старик, пошатываясь, натягивал кирзовый сапог, дружелюбно глядел на меня. Я понюхал свои штиблеты — пахли горелой кожей, к тому же потрескались, потемнели, сморщились— я едва узнал их в груде отдающей жаром обуви. Засунул в них ноги — хорошо, тепло...

— Холодного напитка бы и колбасы сейчас ливерной. Ел ливерную? — спросил старик.

Я неопределенно пожал плечами: может, и ел когда-нибудь.

— Кусок бы сейчас ливерной, да?

И глядел ожидающе, подняв ко мне маленькую, похожую на маслину, головку, чуть припущенную седыми и темными волосками.

— У меня собака ливерную не ест, — мрачно проговорил вдруг мужчина рядом. Он сидел на скамейке, уже одетый в фирменные джинсы и дорогие серые туфли, откинув немного назад холеное большое тело, с наброшенной на плечи простыней — вытягивал, отдыхая, ноги, уныло глядел куда-то. Чем-то похож он был на начальника важного отдела.

— Собака у меня дома эту колбасу не ест, — все тем же упавшим голосом сказал он мне.

Я сочувственно кивнул, мол, понимаю, собака не ест, зато старика сообщение, сразу видно, задело за живое.

— Собака! — передразнил он.— Сам-то ты кто? Собака не ест твоя. Ливерную колбасу...

Но мужчина уже не смотрел на меня и не слушал старика — думал о чем-то своем и был, наверное, далеко от нас.

Получив матрасы, завернув в них белье и алюминиевую посуду, мы шли нестройной, далеко растянувшейся группой через пустынный двор, мимо невысокого белого зданьица, окруженного темными кирпичными стенами. На влажной земле, в глубине двора лежал еще утренний туманец. Тянуло летней свежестью. В груди вдруг тихо защемило.

В тишине утра слышался только приглушенный шорох шагов. Птицы, наверно, не залетали в этот двор и не садились на деревья. Откуда-то вдруг явственно послышалось женское пение. Окна камер были закрыты ржавыми жалюзи, которые тянулись, точно отверстия сот, вдоль всех стен: увидеть, кто поет, было невозможно, но также ясно было, что пела женщина молодая, очень чистым, хорошим голосом, в чистой, еще не разбуженной тишине.

Мне показалось, что вся наша партия пошла медленней. Многие смотрели вверх и по сторонам, стараясь определить, в какой из камер пела женщина. Но это было трудно сделать на ходу. Было похоже, что ее голосом, как запахом или светом, постепенно наполняется воздух вокруг. Все мы были одинаково равны и беспомощны перед этим голосом, шли, затаив дыхание и боясь издать лишний звук, чувствуя, как застывают от утреннего холодка глаза. И такая близкая, понятная разлучная мука слышалась в ее голосе, что хотелось бросить вещи, остановиться и слушать до конна, присоединившись к чужому страданию, чтобы хоть как-то облегчить и свое сердце.

Я даже не думал и мало представлял, как будет проходить моё заключение: где я буду спать, есть, чем буду заниматься...

Меня со стариком и еще нескольких людей остановили у серых дверей камеры номер десять на первом этаже.

Контролер открыл ее и фальшиво закричал, остановившись на пороге:

— Подъем, волки!

Где-то совсем близко ударили куранты. Все тускло-серое пространство, открывшееся через дверь, было усеяно людьми, как личинками, они лежали даже в проходе на полу до самых дверей, многие — вытянувшись в рост и накрывшись с головой тёмно-синими одеялами, в какой-то неживой неподвижности.

— Заходи! — сказал контролер, и мы вошли в густо настоянный человеческий запах. Дверь за нашими спинами хлопнула, яростно содрогая воздух. Мы сбились на пороге у входа, кое-как примостили у ног громоздкие матрасы.

От неожиданности, наверное, в голове вообще остановились мысли; от уныния я даже не находил в себе сил присесть на матрас и тихонько завыть какую-нибудь восточную песню, как делал иногда, чтобы разогнать тоску.

Я стоял как столб у дверного косяка. Над самой головой на стене висело сломанное и перевязанное шнуром радио. Уходя, контролер включил его на полную громкость, и оно теперь орало прямо у меня в мозгах. Оно уже спело «Союз нерушимый ... » и пело «Славься, Отечество наше свободное ...». После гимна оно затрещало последними известиями. «Начат выпуск новых моделей промышленных роботов, гибких производственных модулей, машин для внесения в почву жидких комплексных удобрений и аммиачной воды»... «Кому нужен весь этот лживый фарс, — думал я, — эта словесная каша, которой пичкают изо дня в день, это страшное вранье?»

— Выруби радио! — крикнул кто-то.

В тишине стало слышно, как за дверью, где-то в дальнем конце коридора, кричат «Подъем!». В глубине нар, которые тянулись в два яруса вдоль стен, кто-то громко пускал воздух, в ответ неслась бесстыдная брань, потом в углу камеры кто-то уселся на унитаз, высунув из-за невысокой стенки черную голову, включил воду, и она дико заревела, загудела в трубе. В проходе стали подниматься, закатывали матрасы, разносили по сторонам. Сонно зашевелились на нарах, спрыгивали вниз, шлепая голыми ступнями кафельный пол.

Молодой, хорошо сложенный парень попросил нас подвинуться и стал вплотную к двери. К нему подошел старик, и они оба, подняв головы, дышали, жадно двигая ноздрями, тем воздухом, который проходил сквозь деревянную решетку над дверью.

Камера стала все больше походить на душегубку, в которой шумели, стонали. Я уже не мог понять, было ли в камере тридцать, сорок, пятьдесят или пятьсот, тысяча человек.

Продолжение