Танцы в свете бледной луны

12 November 2019
A full set of statistics will be available when the publication has over 100 views.

– Простите. Я не танцую. – Даша улыбнулась парню, опередив мой менее вежливый ответ на долю секунды. Может и к лучшему, молодой человек изрядно набрался.

– Но ведь с ним недавно танцевала. – Пьяный взгляд с трудом сфокусировался на мне.

– Вы не поняли, – Даша смешно сморщила носик. – Я не танцую с вами.

И отвернулась, демонстрируя, что разговор окончен.

С манерами у нее было все в порядке. Ну еще бы, поймал я себя на мысли. Семь бесконечных лет, чтобы научиться.

– Прогуляемся? – шевельнул я губами, даже не пытаясь перекрикивать музыку.

– Почему нет, – так же неслышно ответила моя спутница. Удивительно, несмотря на недельное знакомство, мы понимали друг друга лучше многих опытных пар.

А может это потому, что она оттуда.

Двери выкупленного бара шелестнули за нашей спиной, свежий воздух наполнил некурящие легкие. Уверен, подвыпившие полузнакомые люди и не заметят нашего отсутствия. Мы брели по ночному городскому парку. Как много звезд, обычно в городе их не видно вовсе.

– Ты как? – Дарья подняла брови.

– Да не очень, признаться. Тяжеловато. А ведь не пил. Зачем мне пить, когда ты рядом?

– Это я у тебя энергию… – Недоговорила. И так все понятно. Она не радовалась, скорей наоборот. Но я знал, что это необходимо. Теперь уже я был готов отдать себя ей целиком.

– Я знаю, Даш.

Перепорхнув через выплывшие из темноты мраморные ограждения набережной, она терпеливо дожидалась на газоне, пока я перетащу свое потяжелевшее тело.

Сделав пару шагов, мы легли на траву. Шелестящие волны Туры придавали мыслям свежести, а телу ложной бодрости. Казалось, могу вскочить и кружиться в неистовом вальсе до утра, игнорируя усталость и мертвый холод ночного газона. Но разум еле слышно шептал, что максимум способностей – это заблуждаться на этот счет.

В тридцать лет начинаешь прислушиваться к разуму.

Претендующее на звание короля вечера небо неумолимо захватывало пространство.

– А там есть небо?

– Есть, Кир. – Дашка умела чувствовать меня по малейшим интонациям. А еще она все понимала. – Но оно не может там быть главным. Там вообще ничего нет главного. Только бесконечность…

Я повернулся и обнял теплую фигурку, слегка навалился. Дыхание сбилось.

– Полегче, ковбой. Нельзя, сам понимаешь. – Дарья пихнула меня острыми кулачками.

– Не хочу ничего понимать, к чертовой матери понимание. Кто такой Студебеккер? Родственник ваш Студебеккер? – неуклюже пошутил я словами Остапа.

– Нельзя, Кир.

– Знаю… – вздохнув, я откинулся обратно на траву. Звезды раннего сентября мигнули непостоянством. Впереди у нас еще бесконечная ночь…

Пара месяцев до

Середина мая ознаменовалась ливнем. Не средним, привычным городскому шумному режиму, а скорей прилетевшим из тропиков, где муссоны – привычное явление. По-фанатски неуправляемые потоки второй день подряд смывали нечистоты с улиц. Если верить яндексу, власти Тюмени уже готовили эвакуацию жителей частного сектора.

Меня со второго этажа потрепанной «брежневки» это задевало не особо, но в магазин приходилось уже не идти, а пробиваться сквозь грязные селевые векторы, почти доходящие до колена. Впрочем, на бордюрах было проще. Сиротливо поджатые во дворе автомобили впервые в жизни вызывали сочувствие.

А по другую сторону от дождевых потоков, за толщей кирпича, цемента, стеклопакетов и еще неизвестных мне предметов сидел я.

Скоростной интернет, свежий кофе примиряли с катаклизмами, ливневый шум за окном принимался с оттенком уюта и доброй мумитроллевской грусти.

Эта грусть не могла ни во что не вылиться. При наличии неплохого алкоголя вполне подошел бы Бродский. Под «не выходи из комнаты» с коньяком я с удовольствием не выходил бы из комнаты. Но коньяка не было. Спасибо, хоть остался интернет.

...Она посмотрела на меня с экрана через полчаса. А может, через два часа, а может, через год. Время в тот момент нырнуло в четвертое измерение и перестало слушаться законов физики.

Улыбающееся девичье лицо осветило белозубостью и прочими романтическими банальностями. На момент две тысячи шестого года ей был двадцать один год. А дальше она перестала быть. И единственная фотография в интернете задорно и неуместно смеялась с мраморного обелиска сайта памяти погибших бортпроводниц.

Влюбился ли я? Нет. Это слишком нелепо даже для моего воспалённого несогласием с миром сознания. Она мертва, ее нет. О какой любви может идти речь? Просто сознание поразила разница живого улыбающегося лица и того, что от нее осталось сейчас.

Любоваться смеющимся взглядом, полным здоровья и жизни по жестокой сатире судьбы, мне никто не запрещал. Впрочем, может и запретили бы, но я носил запретные мысли в глубоко запахнутом сознании, не допуская чужого осуждающего проникновения. Пусть я болен. Но болен не вами, так что будьте добры, оставьте меня.

У девушки даже имя и фамилия были насквозь позитивными.

Так имя у неё оказалось абсолютно жизнерадостными. Дарья Веселова, дробь солнечных лучей в летний жаркий день. Даже без фото сознание услужливо подталкивало образ симпатичного человека, задорно дарящего свою любовь к миру, бьющую через край.

Черно-белое изображение, рвущееся наружу с полированной мраморной поверхности.

Я даже не знал, где она похоронена, и что оставалось от нее в момент погребения. Авиакатастрофы не щадят облика человеческого. Лишь со стороны такая смерть выглядит красивой и небесно-романтичной.

На деле – ошметки тел, обугленные куски сгоревшей заживо плоти.

Но запоминаются веселыми и жизнерадостными, жизнелюбивыми. Светлыми, любимыми и любящими. Простыми девчонками, мужественными парнями. В свое время Ремарк заметил: «одна смерть – это трагедия. Много смертей – статистика». Поэтому особенно горит внутри, когда из этой печальной статистики выдергиваешь отдельные фрагменты.

Я вздохнул и закрыл вкладку браузера, переключившись на телеэкран.

Неделю спустя

Черный верткий «Спарк» идеально подходит для шумного города. Тюмень не исключение – очередной час-пик послужил всплеском симпатии к маленькой машинке. Мы удачно маневрировали меж еле ползущим потоком, проскакивали дворами и, подобно скутерам, проползали между тротуаром и крупными внедорожниками.

Волна поймана, не хватает лишь музыки! Я крутанул громкость приёмника. «Ретро-FM» чередует приятные песни моего детства и детства родителей с пожухлой безвкусицей, но это лучше остального. Другие волны баловали хорошей музыкой куда реже.

Но сейчас мне не повезло. Из подсаженных «Чижом» и «Сплином» колонок надрывно звал свою зайку Киркоров.

«И долго придётся в загробной бане, насилуя ржавый душ, смывать человеческое сознание с пропитанных славой душ».

Я торжественно продекламировал только где-то услышанные строки, махнув пафосно рукой пассажирам уныло замершего в потоке автобуса.

– Неплохо. Кто автор? – правое пассажирское сиденье ожило, прогнувшись под нетяжелой массой почти взрослого человека.

– Собственно, пока никто. – Я покосился направо. – Привет, Даша.

– Привет. Не испугался? – улыбалась она.

Испугался? Это мягко сказано. Но с другой стороны, за последнюю неделю настолько сблизился с ее образом, что даже не удивился. Тот сайт давно сохранен в закладках.

– Нет, – почти не соврал.

– Ну и чудесно! – Дарья завозилась, устраиваясь поудобней. – Ремень пристегивать?

– Штрафы никто не отменял.

Дашка выглядела молодой и пышущей энергией. Румяные не по сезону щеки и естественная улыбка только подчеркивали живость. Она живая. Она рядом. Шах и мат, логика, давай, до свидания.

Я специально даванул акселератор, чтобы включить пятую передачу. Кисть якобы непроизвольно коснулась девичьей руки, лежащей на обтянутой синими джинсами коленке. Рука оказалась теплой.

Дарья хмыкнула, оценив маневр.

– Я не зомби. Мне не нужны твои мозги.

– А что нужно?

– Конкретно мне ничего. Но не все так хорошо, как тебе кажется, Кир. Потом узнаешь. Если захочешь, конечно. А пока побуду тут, окей?

Я попытался улыбнуться. Ну... ладно. «Незабудка-незабудка, иногда одна минутка, иногда одна минутка значит больше, чем года», проснулся долгожданный Суручану во вселенной «Ретро-FM».

– Вот видишь, Кир, когда сильно чего-то хочешь, оно обязательно сбывается, – засмеялась Даша.

Смех вообще неплохо ломает стенки, превращая нелепые и странные ситуации в обычные. Пусть будет как будет. Там разберемся. Мистика, конечно, мда.

– Красивый город у вас. Чистый, зеленый. По сравнению с той же Москвой просто потрясающее великолепие! – Дарья не уставала с любопытством оглядываться по сторонам во время наших многочисленных прогулок. Время неслось быстрее сумасшедшего мотоциклетного лягушонка из былой рекламы. Почти все три недели нашего знакомства мы гуляли по Тюмени, наслаждаясь летом и друг другом.

– Ленина – это центральная улица у вас?

– Да нет, центральная – Республики. До революции называлась Царская.

– А Ленина как называлась?

– Спасская, кажется. Дальше сама понимаешь, ветер большевистских перемен коснулся всего, – я развел руками.

– Можно подумать, тебя это ужасно расстраивает, – расхохоталась Даша. – А почему бы сейчас просто не изменить все обратно? Ведь коммунистов больше нет, теперь и Колчак герой, и белые больше любимы, чем красные.

– Как ни крути, Советский Союз – это история, пусть и не самая лучшая. Поэтому названия улиц остаются как своеобразные памятники. Думаю, это одна из причин

– А вторая?

– Попробуй вот прописать тысячи жителей, проживающих на этой улицы по другому адресу. Представляешь, какие очереди сразу выстроятся в паспортный стол? Да к тому же воевать с коммунистами, ожидающими второго пришествия Ильича, тоже не с руки.

– На самом деле и так хорошо, – Даша взяла меня за руку.

Тюмень плыла цветочной пыльцой. Машина давно брошена на парковке в центре, мы просто гуляли, слушали тепло, ленивое жужжание редких шмелей. Когда вы в последний раз пользовались скамейками в парке? А когда вообще заходили в парк, не просто срезая путь?

Мы гуляли изо дня в день. Встречались где-то в центре, бродили по сонному теплому городу. Вот только непонятная слабость все чаще накрывает меня в самые неподходящие моменты. И почему-то иногда жутко болит голова...

...Я откинулся обратно на траву, отпуская воспоминания. Звезды раннего сентября мигнули счастливым постоянством. Впереди у нас еще бесконечная ночь. Дашка лежала, прижавшись ко мне всем телом, словно старалась согреть. Всё вокруг казалось неестественно горячим. Горячая ночная трава, жаркий воздух, адом пышущее девичье тело. Ночь плавно надвигалась на нас, окутывая звёздным потоком бесконечности. Ощущение нереальности пульсировало в голове уже привычной болью, но более яркой, чем обычно. Окружающий мир растворяется в грёзах, оставляя лишь нас, траву и звёзды.

– Что с ним, доктор? – Светлана Ильинична вскинулась из тревожного сна, почуяв движение по коридору.

– Сложно что-то утешительное сейчас сказать. Глиобластома – довольно сложная штука. Тем более последняя стадия… С опухолями вообще не шутят. Он сейчас не совсем в нашем мире. Организм еще жив, но операцию делать уже поздно. Терминальная стадия, сами понимаете, – врач смотрел мимо матери, автоматически выдавая знакомые слова. Ему столько раз приходилось говорить что-то подобное.

Смена оказалась тяжелой, сейчас хотелось скорей прийти домой, выкинуть из головы все рабочие моменты, откупорить бутылку «Беленькой» и нырнуть в мир интернета и алкоголя. Врачи привыкли цинично наблюдать за чужим горем, Артем Борисович не был исключением. И у кого повернется язык обвинить его в этом. Тут уж либо ты становишься циничным, либо обстановка тебя сжирает с потрохами. Слабонервные в медицине не задерживаются. Тем более в нейрохирургии.

Но садистом доктор никогда не был. И сейчас жертвовал драгоценными минутами свободы ради очередной, непонятно на что надеявшейся, женщины.

– Я боюсь, мы ничем не сможем помочь. Операция невозможна из-за риска задеть жизненно важные ткани. Ему осталось несколько часов. Может быть, сутки. Максимум – двое. Мы сделали все, что могли, простите. Вам лучше зайти, попрощаться.

Доктор развернулся, не глядя в сморщенное лицо, и пошел в ординаторскую. Но через двадцать метров замедлил шаг и обернулся:

– Если это вас утешит, ему сейчас не больно. Ему хорошо. Он где-то в своём ромашковом мире, где витает в чудесных галлюцинациях.

И ушел уже окончательно.

…Мы плавно поднялись на ноги. Мерцающая бесконечность приобрела розовые оттенки. Река впереди исчезла, превратившись в продолжение газона. Трава перестала быть горячей, воздух больше не обжигал. Я ощутил в руке уже привычную мягкую ладошку и скорее почувствовал, чем услышал:

– Пора, Кир…

Мы одновременно шагнули вперед, слегка покачнувшись. Слишком уж непривычным выглядел мир. Она так ничего и не объяснила. Я все понял сам. Тело наливалось приятной легкостью, ветер все настойчивее подталкивал в спину. И мы пошли, уже не останавливаясь, улыбаясь каждый о своем, перешагивая кочки и обходя особенно высокие сорняковые растения. Прошлое растворялось в розовом тумане, обретая форму воспоминаний...