«Олесь Артемюк»

12 November 2019
A full set of statistics will be available when the publication has over 100 views.

Начало

В кабинете похоже, отстранив за дверью стража, секретаря директора Маргариту Ивановну, – показался Олесь Артемюк. Посадка головы у него такая, будто он несёт перед собой, как плакат, своё большое квадратное лицо, бодрое и оптимистическое. Писал Артемюк о созидании социалистической культуры, ходя в редакции заведовал отделом промышленности. Бойко писал, напористо, так же, как говорил и двигался. Он был Станислав, а не Олесь, и фамилия была какая-то другая. Но когда-то он придумал для очередного своего фельетона псевдоним «Олесь Артемюк». Фельетон быстро забыли, а псевдоним прочно пристал к автору. Досужие языки катали его и перекатывали, как леденец во рту: «Олесь Артемюк! Ты здесь, Артемюк? Не выкинь трюк! Не лезь, Артемюк!»

Озолову нравилась неуёмная энергия Артемюка: казалось, что даже откровенная лесть в адрес директора вырывалась из уст журналиста просто от избытка жизнерадостной деловитости. Три года назад, на праздновании 50-летия директора. Артемюк произнёс в адрес юбиляра дифирамб, полный такой неуёмной энергии, что вряд ли он показался кому-нибудь лестью. Артемюк выкрикивал тогда, что для очень многих и на заводе, и в городе, и в области, и даже в Москве очень важна оценка Озоловым их поступков: «Сделав что-то хорошее, человек ожидает одобрения директора Озолова; поступив плохо, человек боится, что директор не подаст ему руки. Озолов – подлинное зеркало наших достоинств и недостатков»

https://yandex.ru/images/touch/search?cbir_id=2128718%2F-VSx1HAegekirrFxkZsK5g&rpt=imageview
https://yandex.ru/images/touch/search?cbir_id=2128718%2F-VSx1HAegekirrFxkZsK5g&rpt=imageview

Федору Николаевичу очень понравилась речь. Неприятно было только, что после юбилея Артемюк стал позволять себе в разговорах с ним, руководителем крупного предприятия, фамильярность, так, словно дифирамб дал журналисту право на панибратство.

Вот и сейчас, нависая над столом, Артемюк развязно объяснял Озолову цель своего прихода:

— Обращаюсь к тебе потому, что для решения вопроса нужны и возможности, и продуманное желание. У других крупных руководителей возможности есть. Но тебе твой ум скорее подскажет, что необходимо дать квартиру мне, ответственному работнику газеты. А возможности у тебя тоже есть – новый жилой дом для завода скоро будет сдан... Вот письменное заявление, – он положил на стол конверт, – нужна трёхкомнатная квартира.
— Редактор знает об этой просьбе?

Артемюк выразительно покривился.

— Не знает и, надеюсь, не узнает. Был бы прежний редактор, я запросто заручился бы его поддержкой. Мы тогда могли не только у нас в области что хочешь получить, мы в московские торговые точки могли обращаться! А с этим, – Артемюк искренне вздохнул, – говорить на такие человеческие темы неохота. Сухарь. Формалист.
— Просто поинтересовался, знает или нет? А поддержка… – Озолов снял очки и посмотрел в нависающую над письменным столом физиономию, мне твоя поддержка, возможно, в будущем пригодится. Спокойная, без шума. Принципиальная поддержка.
— Шумиха не имеет ничего общего с деловой энергией! – выпалил Артемюк, отскакивая к двери. – Не забудь: нужна трехкомнатная!

И, словно вопрос уже был решен, подчеркнуто переменил тему:

— К тебе сейчас войдет Марьяна Крупицына, красавица из бригады Лаврушиной.

Озолов придвинул к себе лист с фамилиями записавшихся на прием:

— Все насчет квартир. Даю тебе и, стало быть, иду против общественного мнения.
— А мы с тобой сами общественное мнение! – дурашливо хохотнул Артемюк. Не поворачиваясь спиной к директору, он ловко нащупал локтем дверную ручку и вынес свою большую квадратную физиономию из кабинета.
https://i.pinimg.com/236x/a0/e3/db/a0e3dbd8f785070f40e1483db3594f02.jpg
https://i.pinimg.com/236x/a0/e3/db/a0e3dbd8f785070f40e1483db3594f02.jpg

*****

Марьяна Крупицына твердо решила попасть на приём к директору раньше других. Тем более что проси- тельницей она себя не чувствовала: она по справедливости имела полное право на трехкомнатную квартиру; говорила об этом во всеуслышание в цехе, говорила бригадиру Александре Матвеевне и директору скажет!

Марьяна с детства презирала тихонь, молчальников, может быть, под влиянием матери, школьной учитель- ницы. Мать запомнилась по-разному. Были воспоминания путаные, до сих пор пугающие. И было одно ясное и как бы озвученное.

Черная доска. Золотая коса, обернутая вокруг маминой головы. Мамины руки синий обшлаг с белым кружевом. Белые буквы, вырастающие из-под руки. Белая широкая строка на чёрной доске: « Мы не рабы. Рабы не мы». Мамин голос, как будто она поёт: «Мы не рабы. Рабы не мы». И она, Марьяна, Мара, за первой партой, очень гордая матерью, старается сказать так же, чтобы получилось вроде песни: «Мы не рабы...» И у Мары, и у всех остальных вторая часть строчки получается иначе, чем у Марьяниной мамы, их учительницы. И в конце концов мамин обрадованный голос:

«Можно и так, как вы читаете! Можно сказать: «Рабы немы». Немы – значит не умеют говорить, болезнь такая. Или не хотят... Впрочем, тоже болезнь. Это вы поймёте, когда вырастете. Пока знайте, что надо говорить правду вслух. Только рабы немы». И она умела, могла говорить эту правду. Она выступила обвинителем на суде против шайки преступников. А вскоре маму нашли за деревней: лежала она на снегу с окровавленным лицом и распухшими полуоткрытыми губами. Толпились возле мужики и бабы, а маленькой Маре казалось, что мамины губы шептали: «Только рабы немы».

Продолжение