Насвай

This article contains information about products that may be harmful to your health.
Клушин взял ещё немного на свая и стал медленно его жевать. На душе у него стало легче, и теперь он решал, как себя вести. Прижавшись к тёплому боку товарища, Вадик спросил: «А как же любовь? Как же эти детишки? Вдруг они мне в этом помогут. Они ведь очень талантливые». Слёзы из глаз Клушина покатились ручьями.
Клушин взял ещё немного на свая и стал медленно его жевать. На душе у него стало легче, и теперь он решал, как себя вести. Прижавшись к тёплому боку товарища, Вадик спросил: «А как же любовь? Как же эти детишки? Вдруг они мне в этом помогут. Они ведь очень талантливые». Слёзы из глаз Клушина покатились ручьями.
Клушин взял ещё немного на свая и стал медленно его жевать. На душе у него стало легче, и теперь он решал, как себя вести. Прижавшись к тёплому боку товарища, Вадик спросил: «А как же любовь? Как же эти детишки? Вдруг они мне в этом помогут. Они ведь очень талантливые». Слёзы из глаз Клушина покатились ручьями.

Клушин взял ещё немного навая и стал медленно его жевать. На душе у него стало легче, и теперь он решал, как себя вести. Прижавшись к тёплому боку товарища, Вадик спросил: «А как же любовь? Как же эти детишки? Вдруг они мне в этом помогут. Они ведь очень талантливые». Слёзы из глаз Клушина покатились ручьями.

«То-то и оно, что не помогут… Надо менять мир, дурак ты… Поедем со мной, я тебе покажу, как правильно любить детей… Не рви мне душу…» «А куда ехать?» — спросил Вадик и прислушался. Кругом было тихо и пустынно.

Клушин немного отодвинулся, вынул из кармана сотовый телефон и ткнул в него пальцем. Через несколько секунд раздался отчётливый голос абонента: «К замёрзшему льду? Через два часа к башне Кими». Клушин встал и шагнул к дверям, за которыми скрывалось море. Вадик повернулся и пошёл к автобусу. Было видно, что он старается не отстать от товарища. Однако идти по асфальту было тяжело, и идти приходилось медленно и осторожно, всё время осматриваясь по сторонам. Вскоре Вадик почувствовал сильное давление. Он сделал несколько глубоких вдохов, повернулся и побежал. Вскоре впереди в просвете между деревьями показался силуэт Клушина. Остановившись рядом, Вадик тяжело вздохнул. Его сердце ещё не успело перестроиться, но уже успело дать трещину. Клушин понял, что случилось, и приложил руку ко лбу. Затем, указав на небо, он прибавил шагу, и вот уже исчезли тропинка и деревья. Остался только недалёкий склон горы, за которым начиналось море — а дальше был закрыт зелёной полосой листвы. Ничего другого не осталось — оставалось только вперёд и вперёд. Постепенно Вадик начал оседать. Нужно было тормозить, чтобы не наступить на Клушина, который с каждой секундой отходил всё дальше и дальше. Но Вадик не чувствовал своей ноги и не мог контролировать падение. Он попытался оттолкнуться от земли, но ничего не получилось — вместо этого он упал на спину. Клушин тоже падал, поэтому получилось полётное столкновение — оба упали, прокатившись по земле. Извернувшись, Клушин исчез в лесу. Вадик поднялся на ноги. Клушин лежал рядом. Вадик оттащил его в сторону, и они пустились в обратный путь. Через полчаса путешествия по лесу идти стало легче. Клушин предложил им за остаток пути пройтись. Все согласились, и Клушин стал рассказывать о себе. На экране телевизора, где шёл разговор с корреспондентом, мелькали фотографии тех странных мест, куда они направлялись. Через некоторое время беседа прервалась. Выключив телевизор, они некоторое время молчали. Но потом Вадик нарушил молчание: — Знаешь, Лёля, а ведь мы можем так и застрять здесь на всю ночь. Вот ты, например, почему не хочешь взять с собой маленький магнитофон? У тебя ведь есть, что послушать в пути? Хотя бы иногда… И вдруг я отчётливо понял, чего от меня хотел Клушин. Ничего не ответив, я пошёл вперёд и вскоре дошёл до входа в своё новое жилище. Войдя внутрь, я разделся, залез на кровать. Всё ещё не глядя на Клушина, я провалился в глубокую и тёплую, как в погребе, полудрему. И проснулся только тогда, когда кто-то снаружи тяжело и сильно стукнулся в дверь. Открыв глаза, я посмотрел на Клушина и увидел на его лице тень огорчения. Встав, он вышел в коридор и вернулся со своим магнитофоном. Вставив кассету в магнитофон, он включил его, послушал и некоторое время молча глядел в экран — видимо, настраивал пленку. Когда ему показалось, что пленка есть, он выключил магнитофон, подошёл к шкафу и вынул из него какую-то коробку. Бросив туда коробку, он поставил её обратно и принялся расстегивать рубашку, начав с шеи и постепенно расстегивая всё остальное. Затянувшись несколько раз сигаретой, он вдруг издал звук, очень похожий на рёв огромного доисторического животного, а потом громко захохотал и, глядя на меня выпученными глазами, принялся ходить по комнате. Потом, словно вспомнив что-то, он кинулся к тумбочке и достал оттуда какой-то предмет и стал его рассматривать. Увидев, что я пристально его разглядываю, он остановился и повернулся ко мне. У него на ладони лежал огромный огрызок циркуля — вероятно, его хозяин отдал его Клушину для алтаря. Почувствовав мой взгляд, он повернул ко мне лицо и оскалился, словно от боли. Так мы стояли какое-то время. Вдруг дверь открылась и на пороге появились Антонов с ординатором с красным крестом в руке. В одной руке у него была стеклянная ампула, в другой — флакон чего-то коричневого цвета. Врачи очень вежливо попросили меня не выходить из комнаты, затем меня укутали одеялом и велели соблюдать тишину и не двигаться. Антонов выбежал в коридор, а ординатор закрыл дверь на ключ. Я не мог больше сдерживаться и громко зашёлся в кашле. Боль в груди сделалась невыносимой. Видимо, я пришёл в себя — на мой лоб упала маленькая невесомая снежинка, и сразу же к ней на подоконник запрыгнула другая. Это, видимо, были слёзы — я почувствовал к ним теплоту и дружеское участие. Какой бред, подумал я.