Литературный детектив. авторство "Тихого Дона". Часть четвертая

23 January

продолжение.

И, тем не менее, шолоховеды обороняются… 20 мая 1990 года журналист Л. Колодный объявил: рукопись первых двух книг «Тихого Дона» найдена, потом манускрипт был приобретён Институтом мировой литературы РАН. Колодный заявил, что отныне для утверждения шолоховского авторства и доказательств никаких не требуется.

Тут он погорячился, конечно. Открытие рукописи только поставило новые вопросы: с какой целью Шолохов, отлично знавший ее местонахождение, с 1947 года мистифицировал общественность, заявляя, что все рукописные оригиналы романа погибли от взрыва немецкой авиабомбы?

Но и сам по себе факт записи текста романа почерком Шолохова ничего не доказывает. Любой бы, чай, догадался переписать своим почерком ворованное. Необходимо определить последовательность работы автора над текстом и доказать творческий характер этой работы. А этого нет. Беловая рукопись таким доказательством служить не может, нужен черновик. То, что черновик был, – несомненно: такие романы набело не пишутся. Однако по какой-то причине предъявить его никогда не представлялось возможным. Почему?

Это очевидно. Потому что черновик не только не снимал с Шолохова подозрений в плагиате, но явно становился изобличающим документом. Посему, когда пришлось все-таки предъявить текст, мастерила его вся семья – Шолохов, жена и свояченица.

Значит ли это, что я совсем не верю утверждениям шолоховедов о подлинности авторства? Увы, да. Мне не показалось, что в основе их аргументации лежат научные исследования. По характеру отбора самих аргументов, нежеланию и неспособности вести диалог с оппонентами, алогичности и повышенной эмоциональности в дискуссии я вижу, что основная деятельность шолоховедов направлена не на выяснение, что происходило на самом деле в 20-е годы, а на поддержание существующей с советских времён мифологии. Их цель – не допустить пересмотра сложившихся представлений.

При этом пусть Солженицын, как говорят, и завидовал Шолохову, но ведь каждое новое поколение филологов тоже недоумевает. Поколение писателей – тоже. И я не завидую Шолохову, как можно завидовать несчастному спившемуся человеку? Я его жалею.

Однако рассмотрим и аргументы шолоховедов. Вот пример. Ф. Бирюков попытается доказать невозможность авторства Ф. Д. Крюкова. В его статье в качестве важного аргумента в пользу Шолохова приводится то, что персонажи романа имеют реальных прототипов, которых сам Шолохов хорошо знал. «Шолохов знал рабочего, вальцовщика с мельницы, Тимофея, прозвище – Валет. Был он красногвардейцем. Стал одним из героев романа...»

И Бирюков не видит, что такой аргументацией, не подкреплённой критическим разбором и перекрёстной проверкой этих сообщений, открывается поле для самых произвольных умозаключений? Далее он пишет: «Автор полагал, что Валет погиб, изобразил его похороны, могилу. Но потом оказалось, что он жив...»

Так почему же мы должны считать этого Тимофея прототипом? Чью могилу изобразил Шолохов? Дальше – вообще перл. «На могиле какой-то старик поставил часовню... внизу, на карнизе мохнатилась чёрная вязь славянского письма: «В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата». «...Философская мысль та же, что у Пушкина...», сообщает нам Бирюков.

На самом деле это стихи Голенищева-Кутузова: «В годину смут, унынья и разврата не осуждай заблудшегося брата...» При этом анализ дневников Крюкова подтверждает, что Голенищев-Кутузов был его любимым поэтом. Сиречь, строки любимого поэта Фёдора Крюкова лежат в основе сцены романа! А как же вальцовщик с мельницы по имени Тимофей? А фиг его знает. И это – литературоведение? Поверхностными аналогиями можно доказывать всё, что угодно. Но проблема авторства при этом решена не будет.

Далее Бирюков пишет: «Не смущает противников Шолохова и шолоховское признание, что Крюкова он не читал». Но, пардон, а Бирюков проверял достоверность шолоховских слов? Действительно ли Шолохов ничего не слыхал о Крюкове? А. Солдатов, знавший Шолохова с первых лет его жизни, утверждал, что Шолохов не только прекрасно знал имя Крюкова, но лично в 1918 году брал читать из их дома журналы «Русского богатства» с произведениями Фёдора Дмитриевича, а будущая жена Шолохова, Мария Громославская, училась в 1918 г. в Усть-Медведицкой гимназии, директором которой в то время был… Крюков.

Поэтому и её заявления, что она, якобы, не знала и не читала Крюкова, направлены на сознательный обман исследователей романа. Крюкова на Дону не читал только неграмотный.

А вот Бирюков отвечает антишолоховедам на обвинения, что обокрасть Крюкова мог и тесть Шолохова: «А как мог будущий тесть Шолохова овладеть рукописями умершего Крюкова? И как он тогда, в 1920 году, смог предвидеть, что у него зятем будет не кто иной, а литератор?» Это, что, научное исследование или гадание на кофейной гуще? Как мог овладеть? Легко. В годы гражданской войны и разрухи, которая царила на Юге России, когда гибли в боях и от тифа тысячи и тысячи, когда сжигались и разрушались города и станицы, армии наступали и отступали, а с ними вместе неслись потоки беженцев – можно было овладеть чем угодно.

Но зачем тестю Шолохова рукопись и откуда он мог узнать о ней? Пётр Громославский, отец жены Шолохова, успел пошалить ещё до революции. И в архиве Крюкова есть документ о проделках и махинациях, которые творил станичный атаман Громославский задолго до советской эпохи Более того, именно Крюков выступил публично с разоблачениями Громославского в 1913 г. в газете «Русское знамя». И Крюков сохранял документы о Громославском в своем архиве все последующие годы. Следовательно, и Громославский прекрасно представлял роль Крюкова в собственной «карьере», так некстати прерванной разоблачениями. Может быть, именно здесь следует искать завязку конфликта? И не искать ли эти документы пытался Громославский после смерти Крюкова в его архиве, когда «овладел рукописью»?

Кстати, он им сам писал очерки, так что зять-писатель ему не очень-то был и нужен, разве что реноме у атамана подпорчено было. Но это – тоже догадки, конечно, но чем они хуже бирюковских? Тем более что фактов уже не осталось.

Окончание следует