ПОД МАСКОЙ

ПОД МАСКОЙ

Очистить ряды ВЛКСМ от примазавшихся к нему чужаков — такова нелегкая задача предстоящей проверки и чистки комсомольской организации. Очерк Л. Колесникова дополняет помещенный в прошлых номерах журнала «Смена» материал о классовом враге из молодежи описанием случаев мягкотелого отношения комсомольцев к чужеродным элементам, жадно тянущимся к комсомольскому билету.

Весь смысл бытия для буржуа определяется «карьерой». Можно безуспешно карабкаться вверх по отвесной скале, обдирая себе руки в кровь, и все же очутиться внизу, на дне. Можно найти узкую, - но безопасную тропинку, ведущую на вершину богатства, славы и власти. Романтическое безумие в гораздо большей мере свойственно романам приключений, чем расчетливой и изворотливой психике буржуазного дельца, при помощи локтей, когтей и зубов расчищающего себе дорогу для карьеры. Он ищет безопасных тропинок, хорошо изученных путей, внимательно прочитывает надписи на придорожных столбах и по возможности запасается путеводителями. Честность, искренность, правдивость не много весят на весах карьеры.

Предположим вы сидите на собрании комсомольской ячейки.

Как взволнованно выступает этот молоденький парнишка с немного смазливым лицом, — удивляетесь вы. Он не докладчик, но цитат, справок, цифровых данных у него заготовлено гораздо больше, чем у докладчика. И тот — испытывая борьбу зависти и радости, вызванной удачным выступлением товарища — сам первый начинает хлопать горячему оратору. Ваше удивление усиливается, когда вы узнаете, что выступавший ничуть не отличается от остальных членов ячейки. Он рабочий, подручный слесаря.

— Если кого и выдвигать у нас, — говорит секретарь ячейки, — так Котлярова. Парень развитой, работу любит, да что там говорить— в вуз готовится! Через несколько месяцев Котляров работает уже в качестве члена бюро.

Ребята добродушно посмеиваются над его настойчивым вниманием к комсомолке Зине.

— На свадьбу скоро позовешь? — лукаво справляются товарищи у Котлярова. Он краснеет, треплет их по плечу и наконец с важностью заявляет, что новый быт несовместим со всякими семейными торжествами, которые отрывают человека от коллектива. И действительно поселение Зины в комнате Котлярова не сопровождается никакими обрядами и церемониями.

Первые дни Зина является на работу с веселым, улыбающимся лицом. Но через две недели глаза ее становятся подозрительно красными, хохочет она реже, а на переносице залегают внезапные морщинки.

Котляров по-прежнему выступает на собраниях.

Ораторская манера его изменилась. Он меньше горячится и жестикулирует, но зато часто и раздельно произносит «мы, марксисты», «с марксистской точки зрения», строго поглядывая на слушателей. Но Зина уже не слушает Котлярова, широко раскрыв глаза, боясь шелохнуться, как в те дни, до «свадьбы». Иногда какая-то тень пробегает у неё по лицу. А иногда она уходит в самый разгар учёного доклада.

Кто в ячейке вглядывается в лицо товарища, чтобы угадать все переживания? Такой сентиментальности у нас страшатся пуще огня. Все эти незаметные черточки стали всплывать в памяти только тогда, когда в бюро ячейки явилась Зина, полурастерзанная и избитая.

— Выгнал меня Котляров!

ПОД МАСКОЙ

Все вскакивают при этих, почти неправдоподобных словах. Котляров, рубаха-парень, мог выгнать свою жену-комсомолку?

А Зина, запинаясь от подкатывающих к горлу рыданий, начинает свою печальную повесть.

Началось с того, что Зина поступила на рабфак.

Котляров, не раз в качестве докладчика метавший громы и молнии против приверженцев «домостроевских» традиций в быту, даже скрипнул зубами, когда Зина радостно сообщила ему о своей удаче:

— Жиды небось тебя послали? Все равно не пущу. Моей жене незачем по рабфакам шляться.

Когда через несколько дней Зина вернулась домой в десять часов, она нашла дверь запертой изнутри. В замочную скважину, в ответ на ее стук, раздался язвительный шёпот:

— Иди откуда пришла. Не допущу свою жену по ночам разгуливать!

Дома Котляров скидывал с себя тот комсомольский облик, который он так тщательно подчеркивал на собраниях, в группе товарищей, всюду, где он чувствовал на себе чье-нибудь наблюдающее око. Дома Котляров хотел наслаждаться плодами своей «общественной карьеры», как подобает истому мещанину. Удивительно, как он швырнул во время ссоры в голову Зины ту самую фарфоровую статуэтку, которую неделю до того принес «для уюта». Котляров очень оберегал свой уют. Вероятно, потом он пытался приладить друг к другу осколки обнаженной нимфы, павшей на поле семейной битвы.

Зина заканчивает свой рассказ.

Только теперь все видят, как глубоко запали ее глаза, какое затравленное выражение приобрело еще недавно задорное и веселое лицо.

— Котляров, Котляров, — шепчет белобрысый парень, — да ведь он сын торговца!

ПОД МАСКОЙ

Когда бюро ячейки стало докапываться до корешков, то оказалось, что комсомол для Котлярова был всего-на-всего удобной лесенкой к вузу. Родным своим, разоблачившись от стеснительного комсомольского костюма, он откровенно признавался в письмах: «Не поступлю в вуз — брошу комсомол». Не выйдет дело с «карьерой» — придется скинуть маску. Но маску сорвали, не дожидаясь решительных шагов со стороны самого Котлярова.

Котляров перестал называться комсомольцем. Ему удалось попасть в строительный техникум, но удастся ли теперь без комсомольского билета, без удобной и подкупающей маски удержаться в техникуме и проделать всю последующую «карьеру»?

Комсомольцы стройбюро Харьковского ГКХ не знали, что Котляров — «чужак», выходец из враждебной среды. Тщетно они рылись бы в анкетах, чтобы напасть на след подлинного классового происхождения Котлярова. Карьерист не любит волочить за собой, как кандалы, тяжелого имени: «сын торговца», «сын попа», «сын кулака». Гораздо легче подвигаться вверх, именуя себя кровным детищем трудового крестьянина или потомственного пролетария, имеющего несмываемые заслуги перед революцией.

Поддельные данные в анкетах — одна из наиболее распространенных уловок, к которым прибегают «чужаки», видящие в комсомоле убежище от всех тягот пролетарской диктатуры.

Комсомольцы села Алгачи Сретенского округа знали Тараторина только как рабочего. Когда он подал заявление, «рабочего» встретили распростертые объятия. Но у Тараторина есть и другое звание. Он сын купца-подрядчика, державшего в своих лапах всю округу.

Корелин — чадо богобоязненного попа. Однако ни батюшка, ни матушка очевидно не хотят затруднять для сына жизненную карьеру. Вероятно, не раз перекрестили они его на счастье и может быть снабдили надлежащим образком, когда попович отправился в город Сретенск для поступления в комсомол.

Дальнее путешествие необходимо было в силу того, что комсомольцы-односельчане не имели никакого желания раскрывать двери ячейки перед поповским сынком. В Сретенске Корелин-попович пропадает без вести. Но появляется его двойник — Корелин, сын крестьянина-бедняка. Этот новоявленный Корелин благополучно обретается в комсомоле и, украдкой вероятно ставит свечку тому угоднику, который пособил ему положить почин карьере.

Писатель Г. Никифоров изобразил в своем романе «У фонаря» интеллигента-дворянина Рамзаева, пришедшего в партию с камнем за пазухой, с вредительскими замыслами, но переплавившегося в огне революции в настоящего преданного коммуниста. Случай возможный. Творческие силы революции на столько могущественны, что они могут перерабатывать до конца психику даже самых враждебных людей, достаточно чутких и лишенных личного корыстолюбия. Но случай вместе с тем и исключительный. Гораздо чаще в наш лагерь приходят чужаки, руководимые не идеалистическим порывом мести восходящему классу, а самой неприкрытой жаждой урвать свой кусочек медвежьего ушка. Ленин говорил около десятка лет тому назад: «К нам присосались кое-где карьеристы, авантюристы, которые назвались коммунистами и надувают нас, которые полезли к нам потому, что коммунисты теперь у власти, потому, что более честные «служилые» элементы не пошли к нам работать вследствие своих отсталых идей, а у карьеристов нет никаких идей, нет никакой честности».

Котляров поэтому типичнее Рамзаева.

Кременчугский т. Пузырин рассказывает в нехитром письме о своих разговорах с комсомольцами, вышедшими из чуждой среды: «Я говорил с комсомолкой Т., — пишет т. Пузырин, — что ее побудило вступить в комсомол. Она говорит: «Я для того комсомолка, чтобы мне дали работу». Мне удалось узнать, что отец Т. торгует и потому ее не записывают на биржу труда, и она пыталась поступить на биржу как комсомолка».

Другой кременчугский комсомолец рассказывает о «карьере» некоего Шулики. Шулика пробрался на предприятие. Он не дорожил своей глоткой и выступал на каждом собрании, щедро рассыпая цветы красноречия. «Активность» Шулики привела к тому, что его избрали секретарем цеховой ячейки. Но Шулика не смог больше сдерживаться. Очевидно он счел свою карьеру обеспеченной и пустился во все тяжкие. Водка, путешествия к проституткам, драки, хулиганство — вот что стало буднями Шулики и веселой компании, возглавляемой им! На комсомольцев, стоявших в стороне, Шулика покрикивал: «Изотру в порошок!». И что же? Шулика также оказался ряженым. Под рабочей блузой скрывался кулацкий сынок. Вначале он отпирался от своего отца, уверяя, что давно порвал с ним связь, но как только Шулика исключили из комсомола, блудная овца тотчас же вернулась под отцовский кров.

Длинной вереницей тянутся чужаки, пробравшиеся в комсомол, прибегнув к маскараду. Чистка комсомола вероятно обнаружит очень многих активистов, живущих двойной жизнью: на собрании — вулкан революционной страсти, а дома — разложившийся развратник или чистопробный мещанин. Сожалеть о их судьбе мы не станем.

Но нельзя поддаваться мягкосердечию и тогда, когда речь идет о «чужаках», которые искренно тянутся к комсомолу, но не в силах порвать со своей средой.

ПОД МАСКОЙ

Г. Тазенков из Орловского округа прислал нам очерк, изображающий постепенное озлобление сына кулака, которого сторонятся комсомольцы, которому, несмотря на его искреннее желание, не дают работы. Не перенеся этой роли отщепенца, кулацкий сын пытается повеситься, но и здесь его постигает неудача. Кончается очерк словами: «В сознании медленно встает радость и вместе с тем злоба: «Сволочи, до чего довели. Узнаете вы теперь сына кулака». В душе уже нет отчаяния — есть только злоба. Глухая, звериная злоба». Бедняги кулаки, которых не пускают в комсомол! — как бы восклицает автор. Все его симпатии на стороне гонимого и отверженного кулацкого сынка.

Схожий сюжет разработан в другом очерке «Обкрутили», автор которого описывает профшкольца из мещанской семьи, рванувшегося в комсомол, но под влиянием семейных угроз снявшего свое заявление. Товарищи видят в этом поступке подвох и объявляют отступнику бойкот. Поневоле он сближается с нэпманскими сынками и из общественно активного, советски-настроенного парня превращается в завсегдатая фокстротных вечеринок.

Беда мягкосердечных авторов заключается в том, что они ищут причин психологического краха вовсе не в том месте, где они коренятся. Комсомол не виноват в раздвоенности тех чужаков, которые, с завистью следя за зацветающей новой жизнью, все же не в силах оторваться от своего классового берега, от своей семьи, от буржуазного окружения. В этом повинна их классовая природа. Даже в том случае, когда разрыв внешне происходит, классовая природа может сказываться крайне вредоносно. Мы знаем, что мелкобуржуазным шатаниям и колебаниям подвержены подчас те коммунисты и комсомольцы, которых нельзя упрекнуть в личной нечестности. Они могли подчас во имя коммунизма рисковать своей жизнью, но, не переделав полностью своей психики, оказывались в критический момент отдушиной для давящей на нас враждебной стихии.

Нам надо в первую очередь беречь свою организацию от чужаков, которые могут вольно или невольно изуродовать ее облик, а не этих чужаков от психологических трагедий, рождаемых противоречиями классового порядка. Наиболее сильные, честные, искренние переживут эти кризисы и сумеют, порвав со своей средой, прийти под наши знамена с неомрачённым сердцем. Остальные останутся во вражеском лагере.

Но разве мы когда-нибудь рассчитывали на то, что врагов можно обратить в друзей с помощью проповеди? Разве мы когда-нибудь проповедовали соглашение классов?

Классовая борьба остается основной движущей силой истории вплоть до того самого момента, когда мы перешагнем через порог социализма, и классовая борьба требует неустанной заботы о классовой монолитности, чистоте и закалке наших рядов.

Котляровых и Шулик — за борт!