Jeanne Lai
3 subscribers

Герой нашего времени

Герой нашего времени

Роман "Герой нашего времени" – первый в русской литературе психологический роман, и один из совершенных образцов этого жанра.

Психологический анализ характера главного героя осуществляется в сложном композиционном построении романа, композиция которого причудлива нарушением хронологической последовательности основных его частей.

Роман состоит из пяти повестей:

• Общее предисловие

• "Бэла"

• "Максим Максимыч"

• "Тамань"

• "Княжна Мери"

• "Фаталист"

Последние три образуют единый "Журнал Печорина" , к которому предполанно также особое предисловие.

Повествование ведётся от имени трех рассказчиков: некоего странствуещего офицера ( которого не следует путать с самим автором), штабс - капитана Максима Максимыча и, наконец, самого центрального героя, молодого прапорщика Григория Александровича Печорина. Разные рассказчики нужны, чтобы осветить события и характер центрального героя с разных точек зрения, и как можно полнее.

Над всеми тремя главенствует создатель всего произведения.

Со всеми тремя мы сталкиваемся в романе. Но тут не просто три точки зрения, но три уровня постижения характера, психологического раскрытия натуры "героя времени" , три меры постижения сложного внутреннего мира незаурядной индивидуальности. Присутствие трех типов рассказчика, их расположение в ходе повествования тесно увязывается с общей композицией романа, определяет и хронологическую перестановку событий, одновременно находясь в сложной зависимости от такой перестановки.

Начинает рассказ о Печорине Максим Максимыч, человек нам симпатичный, добрый, но простоватый. Он много наблюдал Печорина, но разобраться в его характера решительно не в состоянии: Печорин для него странен, о чем он заявляет в самом начале рассказа:

"Славный был малый, смею вас утвердить; только немножко странен. Ведь например, в дождик, в холод целый день на охоте; все иззябнут, устанут, – а ему нечего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьёшься, зато уж иногда как начнёт рассказывать, так животики надорвешь со смеха... Да, с большими был странностями..."

Из рассказа Масима Максимыча можно вынести впечатление о главном герое как о человеке чёрством, даже жестоком. Ради приходи своей Печорин разрушает судьбу, делает несчастными нескольких человек. А когда уже после похорон Бэлы Максим Максимыч, отчасти соблюдая банальный ритуал, начинает высказывать Печорину слова сочувствия, тот лишь смеётся в ответ.

Сам Печорин, пытаясь объяснить Максиму Максимычу свое состояние, свое поведение, высказывает парадоксальную мысль, принять которую не всякий сможет сразу и безоговорочно:

" ... у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение – только дело в том, что это так./ ... Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я так же очень достоин сожаления ... "

Далее рассказ переходит к безымянному странствуещему офицеру. Он далеко превосходит штабс капитана в наблюдательности. Так, он делает замечание, на которое Максим Максимыч никогда не был бы способен; недолго наблюдая Печорина, он предполагает:

" Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера" .

Введение в ткань романа второго рассказчика корректирует фокус изображения. Если Максим Максимыч рассматривает события как бы в перевёрнутый бинокль, так что всё в поле его зрения, но все слишком общо, то офицер - рассказчик приближает изображение, переводит его с общего плана на более укрупненный. Однако у него как у рассказчика есть важный недостаток в сравнении со штабс - капитаном: он слишком мало знает, довольсвуясь лишь мимоходными наблюдениями. Вторая повесть поэтому а основном подтверждает впечатление, вынесенное после знакомства с началом романа: Печорин слишком равнодушен к людям, иначе своею холодностью не оскорбил бы Максима Максимыча, столь преданного дружбе с ним. Да и поистине странный он какой-то, и странность его явно проступает во всем облике его, противоречивом даже для постороннего встречного.

И не только к ближнему своему оказывается равнодушен герой, но и к самому себе, отдавая Максму Максимычу свои записки. Позднее мы узнаем, что они были ему прежде драгоценны: "Ведь этот журнал пишу я для себя,– наталкиваемся мы между прочих и на такую запись, – и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием " .

И вот ему едва ли не постыла вся его прежняя жизнь.

Так же стоит выделить более глубокое наблюдение рассказчика над внешностью главного героя:

" ... о глазах я должен сказать ещё несколько слов. Во первых, они не смеялись, когда он смеялся! Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то было, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжёлый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если бы не был столь равнодушно спокоен. "

Вскоре даётся слово самому центральному персонажу: как рассказчик он имеет несомненные преимущества перед двумя предшественниками своими, ибо не просто знает о себе более других, но и способен осмыслить свои поступки, побуждения, эмоции, тончайшие движения души – как редко кто это умеет. Трудно даже сразу понять, чем он более озабочен – действием или размышлением над смыслом действия. В нем одном – идеальное совещание и героя, и тонкого наблюдательного рассказчика.

" Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: одни живёт в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его..."

Печорин наводит на свою душу увеличительное стекло, и она предстаёт перед всеми без прикрас, без попытки рассказчика что-то утаить, сгладить, дать в более выгодном свете, ибо он исповедуется самому себе, зная, что самого себя обмануть нечего и пытаться: для этого его ум слишком проницателен.

"История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не люьопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление " – предваряет рассказчик перед знакомством с записками Печорина.

Первая часть Журнала Печорина отнюдь не рассеивает нашего недоумения, а лишь усугубляет его. Важно: не знай мы начала, не восприняли бы парадокса: натура Печорина предстаёт перед нами в резком контрасте тому, что мы уже знаем о нем. Важно также: переход от второй повести к третьей сопряжен не только со сменой рассказчика, но и резким хронологическим сдвигом – из самого завершения истории героя мы переносимся в её начало. И видим, что перед нами не застыаший романтический характер, но индивидуальность в её развитии. И оказывается, не был Печорин прежде столь ленив душою и телом как в конце, – напротив: он подвижен, любопытен, полон внутренней энергии.

Единственное, что в нем неизменно от начала до конца – это способность приносить несчастья всем, с кем его сводит судьба.

Третья повесть ещё больше озадачивает читателя, следующего не просто за сменой событий, но озабоченного разгадыванием внутреннего развития человеческой индивидуальности.

Печорин постоянно рефлектирует, занят самокопонием, самоедством – его беспокоят внутренние противоречия собственных стремлений и поступков.

Знакомясь с записками Печорина, мы получаем возможность судить его непредвзято и бесстрастно. Именно судить, осуждать, поскольку суждени и осуждение направляется здесь не против человека, но против того греховного состояния души, какое запечатлёно в образе Печорина.

Печорин проницателен и видит порою человека насквозь. Он на несколько ходов вперёд предугадывает развитие событий. И даже недоволен этим – это становится скучным:

" Я все знаю наизусть – вот что скучно! "

Но как ни иронизирует Печорин над банальными ужимками ближних своих, он и сам не прочь использовать те же высмеиваемые им приёмы ради достижения собственной цели. " ...Я уверен, – мысленно высмеивает Печорин Грушницкого:

что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не просто так, служить, но что ищет смерти, потому что ... тут он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: " Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас? Поймёте ли вы меня?.. " – и так далее ". Втайне помеявшись на приятелем, Печорин вскоре произносит перед княжною эффектную тираду: " Я поступил, как безумец... этого в другой раз не случится: я приму свои меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте. "

Он так же рассчитывает поведение Грушницкого на дуэли, складывая по своей воде обстоятельства так, что, по сути, лишает противника права на прицельный выстрел, и тем ставит себя в более выгодное положение, обеспечивая собственную безопасность и одновременно возможность распорядиться жизнью бывшего приятеля по собственному произволению.

Подобные примеры можно множить. Печорин незримо руководит действиями и поступками окружающих, навязывая им свою волю и тем упиваясь.

Он и в себе не ошибается, не утаив от собственного внимания скрытые слабости душевные.

Печорин весь переполнен гордынею, сознавая в самоупоении собственное превосходство над окружающими: он же умный человек и не может такого превосходства не сознавать. Но гордыне всегда сопутствует тайная мука, утешить которую можно, лишь противореча всем и всему, противореча ради своей возможности опровергать, выказывая тем себя, независимо от того, стоит за тобою правда или заблуждение. Само стремление романтической натуры к борьбе есть следствие комплекса, обратной стороны всякой гордыни. Гордыня и комплекс неполноценности неразлучны, они борются между собой в душе человека незримо порою, составляя его муку, его терзания и постоянно требуя себе в качестве пищи борьбу с кем-то. " Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли это сладкая пища нашей гордости? " Печорин действует исключительно ради насыщения гордыни.

" ...Я люблю врагов, хотя не по - христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью. "

Для того чтобы перед самим собою так безжалостно обнажать свои пороки, как это делает Печорин, точно нужно мужество, и особого рода. Человек чаще стремится скрыть от самого себя нечто мучительное в своей натуре, в жизни, – даже убежать от действительности в мир опьянящей и глушащей сознание грёзы, выдумки, приятного самообмана. Трезвая самооценка – часто дополнительная причина внутренней депрессии, терзаний. Печорин становится поистине героем своего времени, ибо не прячется от настоящего ни в прошлом, ни в мечтах о будущем.

Печорин – герой. Но героизм его – душевный, не духовный по природе своей. Печорин – эмоционально мужественный человек, но он не в состоянии раскрыть в себе самом своего истинного внутреннего человека. Упиваясь своей силой и терзаясь внутренними муками, он вовсе не смиряет себя даже тогда, когда видит в себе явные слабости, явные падения; наоборот, он постоянно склонен к самооправданию, которое соединяется в душе его с тяжким отчаянием.

" Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделася завистлив. Я был готов любить весь мир, – никто меня не понял: и выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость потекла в борьбе с собою и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди у меня родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой... "

Печорин готов переложить вину на "дурное сообщество", но своего безбожия осознать не стремится.

В нем не смирения, оттого он не сознает в слабости своей натуры глубоко укорененную греховность. Можно сказать, Печорин искренен в своём нераскаянии: он простодушно не различает многие свои грехи. Он трезво сознает собственные пороки, но не сознает в них греха.

Важно осознать: Печорин как бы исповедуется перед самим собою, но исповедь эта остаётся безблагодатною – не только потому, что нецерковна. У него и наедине с собой, со своей собственной совестью, застлан взор. Он не различает откровенной греховности.

Важнейшим узлом всего романа является следующей рассуждения Печорина:

" А ведь есть необъятные наслаждение в обладании молодой, едва распустившиеся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлены обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие – подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать в себе чувство любви, преданности и страха - не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость. Если бы я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б меня любили, я в себе нашёл бы бесконечный источник любви. Зло порождает зло; первое страдания дает понятие о удовольствии мучить другого: идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить её к действительности: идеи – создания органические, сказала кто-то: их рождение дает уже им форма, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновничьему столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могу телосложением, при сидячкй жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара".

Печорин рассуждает о честолюбии, но так изъясняется обыденного сознание.

Лермонтов, хотел он того или нет, показал закономерный итог, к которому вынужденно приходит человек эвдемонического типа культуры, кто раньше, кто позднее. Раньше приходят именно герои. Ведь в изначальном своём стремлении к счастью человек начинает осмыслять его в категориях чувственного удовольствия.

Печорин все осмысляет и оценивает в категориях первенствования, господства, желания получить, а ге отдать. Он все ищет своего: в любых взаимоотношениях с ближними. " ...Я к дружбе не способен: из двух друзей всегда один раб другого..." Это о дружбе. А вот к чему свелось желание любви:

" ...теперь я только хочу быть любимым..."

Однако счастья это не даёт.

Печорин пребывает в духе уныния – несомненно. Он познает высшую степень уныния – отчаяние и тоску.

Создание фальшивых кумиров, установление неверных целей может лишь обессмыслить жизнь, что и ощущает в конце концов Печорин – с неизбежностью.

Печорин не знает истиной любви. Для него источником любви мыслится удовлетворенная гордыня: " ...если бы все меня любили, я в себе нашёл бы бесконечные источники любви ". Любовь же других для него есть лишь пища, питающая его любоначалие.

По истине – Печорин изгнал Бога из своей души, обуянной гордынею, а в замен получил лишь пустоту отчаяния.

Вот так и входит в человека ощущение неполноценности: он оказывается одиноким, ему не на что опереться в самом себе.

Как и всякий человек, смутно сознающий свою вину во всех собственных бедах и стремящийся оправдаться хотя бы перед собою, и прежде всего перед собою, своей совестью, Печорин старается отыскать для себя какие-то смягчающие обстоятельства, если не полное избавление от всех обвинений и укоров совести. Это не может не подтолкнуть его к размышлениям о судьбе как о внешней силе, определяющей его поступки и снимающей с него хоть какую то долю вины. В записках Печорина заметна эта явная склонность к отысканию возможности самооправдания.

" С тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба? "

" И с той поры сколько раз уже я играл топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обречённых, часто без злобы, всегда без сожаления... "

Порою мысль о судьбе способна уязвить печоринскую гордыню:

" Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле – разрушить чужие надежды? / Уж не назначен ли я судьбою в сочинители мещанских трагедий и семейных романов – или сотрудники поставщику повестей, например, для "Библиотеки для чтения"?.. Почему знать?.. Мало ли людей, начиная жизни, думают кончить её, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?.. "

Фатализм, к которому так заметно склонность Печорина, мог иметь для него вполне определённые последствия, что и случилось. Прежде всего существование непреложной судьбы снимает с человека всякую ответственность – а Печорин к тому весьма склонен. Но фатализм порождает и безволие, бездействие, безысходность.

Спор, что разгорелся между персонажами повести "Фаталист" относительно предопределения, для всех участников объясняется обычным любопытством, но в душе Печорина он обретал значение величайшей важности. Заметим: герой принимает решающее участие в ходе события – держит пари с Вуличем; подталкивает его намеренно провоцирующей репликой, лишь только возникло подозрение, что испытание судьбы не состоится; внимательно следит за всеми действиями поручика.

И как не убиться в существовании судьбы, когда размышление об участии несчастного Вулича с такой парадоксальной убедительностью склоняет к тому. Затем Печорин уже на себе испытывает судьбу, и снова с тем же итогом: что иное, как не судьба, спасает его от неминуемой гибели, когда пуля пьяного казака срывает его эполет.

Повесть "Фаталист" фаталист недаром завершает роман: в ней подводится итог, разъясняющий окончательно все загадки характера героя. Хотя само описание в ней событие не последние в хронологии романа. По многим признакам пари с Вуличем случилось до истории с Бэлой: после неё Печорин недолго пробыл в крепости, был подавлен и нездоров, что не согласуется с его двух недельным выездом в казачью станицу и внутренним самоощущением героя в тот период. Печорин в станице не похож на человека, только что пережившего душевную трагедию. Следовательно, похищение Бэлы, любовь и охлаждение к завершают "историю души человеческой", определяя состояние этой души на весь остаток времени.

В "Бэле" рассказано было, о последней предпринятой Печориным попытке полюбить истинно, бросить вызов судьбе, разорвать порочный круг, в котором томилась отчаянием душа его.

И – безуспешно.

Только в самом конце становится понятен тот жестокий смех, каким ответил герой на утешения Максима Максимыча: то был смех холодного отчаяния.

"И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, – Такая пустая и глупая штука..."

Печорин, предавшись соблазну фатализма, отрекается от собственной виновности во всем происшедшем и проникается иллюзией бессилия воли вообще. Абсолютизация человеческой воли ни к чему иному и привести не может, как только к разочарованию в каких бы то ни было возможностях этой воли.

Печорин трезво и мужественно разглядел источник многих своих бед, но не сознавал природу их:

"В первой молодости моей я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожаление. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив её уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге "

Печорин узрел причину зла, но не природу своего соблазна.

Важно отметить, что сам Лермонтов, как и его герой, мучительно переживал свое одиночество, ощущая в том единство с современниками, со всем поколением своим: осознание общего греха поколения.

Над тем же с горечью размышляет и Печорин:

" А мы, их жалкие потомки, считающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределённого, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою... "

Подобные совершенству прозы таят в себе и опасность: они могут стать и началом избавления от наваждение сходных дум, и, напротив, началом подпадения под их власть. Искусство имеет привычку, не только отражать, но и заражать.

Внося противоречивые стремления в душу, искусство может обречь её на долгую внутреннюю борьбу.

Пояснения предисловия:

"Наша публика так ещё молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце её не находит нравоучения."

Намек на то, что в романе есть второй, не высказанный прямо смыл – трагедия поклонения, обречённого на бездействие.