6 subscribers

– Люблю, как ты это делаешь.

– Что делаю?– Бьешься за то, что любишь.* * *Но за нее он биться не мог.Или не мог так, как хотелось ей.Будем справедливы, Эбби Данбар не желала ему зла, но время расширялось, а счастливые моменты становились все короче, и с каждым днем становилось все яснее, что их жизни двинулись разными дорогами. Сказать точнее, Эбби менялась, а Майкл оставался прежним. В ней не было никакой враждебности или злобы. Просто стало скользко цепляться за край.Потом Майкл часто вспоминал их походы в кино. Думал о мгновениях, когда весь пятничный вечерний кинозал хохотал, и он сам хохотал, а Эбби невозмутимо смотрела на экран. А потом, когда вся рать зрителей застывала в гробовом молчании, Эбби вдруг улыбалась чему-то тайному, касавшемуся лишь ее и фильма. Если бы только он умел смеяться вместе с ней, может, у них бы все наладилось…Но тут он обрывал себя.Это смехотворно.Кино и пластиковый попкорн – как они могут спасти от катастрофы? Это была скорее подборка: лучшие хиты двоих, прошедших вместе, сколько они смогли, в которой звучат последние ноты.Иногда к ней приходили друзья с работы.У них были чистые ногти.Как у женщин, так и у мужчин.Совсем не похоже на то, что на стройке.А еще Майкл много писал в гараже, так что у него руки бывали то запыленными, то запятнанными краской. Он пил кофе из кофейника, они – из кофе-машин.Что до Эбби, то она стриглась все короче, улыбалась, как на службе, и в конце концов у нее хватило смелости уйти. Она могла тронуть его за локоть, будто много лет назад, с ехидной шуткой или с каким-то замечанием. Или, пошутив, улыбнуться и подмигнуть ему – но с каждым разом все менее убедительно. Он отлично знал, что вечером они окажутся на разных территориях кровати.– Доброй ночи.– Люблю тебя.– И я.Зачастую после этого он поднимался.Шел в гараж и писал, но руки у него были дьявольски тяжелыми, как будто обмазаны слоем цемента. А случалось, он брал «Каменотеса» и читал несколько страниц, будто лекарство по рецепту: с каждым словом боль утихала. Он читал и писал до рези в глазах, пока истина не становилась рядом, а потом опускалась на него.Оставались он и Буонаротти.Один художник в комнате.Может, если бы они спорили.Может, этого и не хватало.Какой-то неустойчивости.Или просто выяснения.Нет, был простой и непреложный факт: жизнь повела Эбби Данбар какой-то новой дорогой, а мальчик, которого она когда-то любила, остался позади. Раньше он писал ее, и она любила его за это, теперь это казалось единственной связующей нитью. Он мог изобразить ее смеющейся за мытьем посуды. Или стоящей на берегу моря, с серферами за спиной, скатившимися с волны. Они были, как прежде, хороши и выразительны, эти полотна, но если когда-то в них была только любовь, то теперь – любовь и тоска. В них была ностальгия: любовь и утрата.Потом настал день, когда она остановилась на полуфразе.– Какой стыд, – прошептала она.Пригородная полутишина.– Это же такой стыд.– Что?Как все чаще случалось, Майкл не хотел знать ответ и повернулся к нему спиной. Стоя у кухонной раковины.Она сказала:– Я думаю, что, может, мой образ на картинах ты любил больше, чем… ты писал меня красивее, чем я есть.Сияло солнце.– Не говори так.Он умер прямо там же, это он точно знал.Вода была серой, будто под тучами.– Не говори так, не надо.* * *О том, что все кончено, она сообщила ему в гараже.Он стоял с кистью в руке.У нее упакованы сумки.Картины пусть он оставит себе.Его бесполезные вопросы она встретила виноватым лицом… Почему? Появился ли у нее другой? Разве церковь, город и вообще всё ничего не значат?Но даже в миг, когда ярость должна была возобладать над разумом, лишь со стропил свисали нити печали. Они дышали и качались, будто паутина, такие непрочные и в конечном счете невесомые.Из-за его спины на происходящее смотрела вся галерея Эбби.Эбби смеется, Эбби танцует, Эбби отпускает его. Ест и пьет и, голая, раскидывается на кровати; а в это время женщина, стоявшая перед ним – не написанная, живая, – объяснялась. Он ни словом, ни делом ничего не может изменить. Всего минута извинений. За всё.Его предпоследняя мольба – вопрос:– Он тебя ждет на улице?Эбби прикрыла глаза.А последняя, словно рефлекс, такая.На табурете рядом с мольбертом лежал «Каменотес», открытыми страницами вниз, Майкл потянулся за ним, подал ей, и по какой-то необъяснимой причине Эбби взяла. Может быть, только для того, чтобы мальчик с девочкой приехали за этой книгой через много лет… Они будут ею владеть, и читать, и постоянно упоминать ее, лежа на матрасе посреди заброшенного стадиона, в целом городе заброшенных стадионов – и исток всего этого был здесь.Она взяла книгу.Книга у нее в руке.Эбби поцеловала пальцы и приложила их к обложке, и она была так грустна и как-то по-особому любезна, унесла книгу с собой, а дверь за ней громко захлопнулась.А Майкл?Из гаража он услышал звук двигателя. Значит, другой.Он осел на испятнанный красками табурет и сказал «нет» девушке вокруг него, а звук двигателя сначала усилился, потом пошел на убыль, потом стих совсем.Шли минуты, а он молча сидел, дрожал, потом все так же без звука принялся плакать. Он ронял редкие безмолвные слезы в уплывающие лица ближних картин – но потом, ослабев, лег, свернулся по-собачьи на полу. А Эбби Данбар, которая больше не была Эбби Данбар, оберегала его, всю ночь, во всем множестве своих образов.Пон-дю-ГарВ следующие четыре-пять дней у них наладился быт. Эдакое осмотрительное партнерство, может быть, похоже на двух боксеров в начальных раундах. Ни один не хотел слишком рисковать, опасаясь получить нокаут. Майкл осторожничал особенно. Ему не хотелось опять нарваться на какое-нибудь «я не из-за тебя». Это никому из них не пошло бы на пользу – ну, ему точно.В субботу, когда Клэй сильнее всего скучал по дому, они отправились по реке вниз, а не вверх, и время от времени его подмывало заговорить.Сначала о простых вещах.