1 subscriber

– Ты, наверное, хотела сказать Макэндрю.

– Ой да, извините.Кэри попробовала улыбнуться.– Я немножко нервничаю.Теперь женщина кое-что заметила; подавшись вперед, сдвинула очки на нос. Одним движением она превратила полное неведение в четкое понимание.– А ты, часом, не дочка старины Теда?Черт!– Да, мисс.– Родители в курсе, что ты здесь?Волосы Кэри были собраны в косичку, которая туго оплетала голову.– Нет, мисс.Почти раскаяние, почти сожаление.– Боже, детка, ты сама добиралась?– Да, на поезде. И на автобусе.Она уже было затараторила:– Ну, сначала я села не на тот автобус…Тут она взяла себя в руки.– Миссис Макэндрю, я хочу работу.Вот в этот самый миг она ее и покорила.Жена Макэндрю сунула ручку себе в волосы.– Сколько тебе?– Четырнадцать.Миссис Макэндрю фыркнула и рассмеялась.Бывало, она слышала, как они беседуют вечером, укрывшись в кухне.Тед и Кэтрин.Воинственная Екатерина Великая.– Ну послушай, – говорил Тед. – Если уж заниматься, то лучше всего у Энниса. Он проследит. Он даже не разрешает им жить на конюшне – у всех должно быть нормальное жилье.– Надо же!– Э, поспокойней.– Ладно.Но она ничуть не сбавила:– Дело же не в нем, а в самом этом спорте.Кэри стояла в прихожей.Вместо пижамы – шорты и майка.Теплые липкие ступни.Струйка света упала на пальцы.– О, опять ты за свое, – сказал Тед.Он встал и подошел к раковине.– Да этот спорт дал мне все.– Ага.Искреннее проклятье.– Язвы и обмороки. А переломов сколько?– Грибок не забудь.Он хотел разрядить обстановку.Не получилось.Она продолжала, проклятия сыпались, и девочка в прихожей от них темнела.– Это наша дочь, между прочим, и я хочу, чтобы она жила, а не терпела весь тот ад, который выпал тебе и выпадет нашим мальчикам.Иногда они грохочут во мне, эти слова, горячие, как копыта скаковых лошадей.Хочу, чтобы она жила.Хочу, чтобы она жила.Кэри однажды пересказала Клэю этот разговор – однажды на Окружности.Екатерина Великая была права.Права в каждом слове.Код велосипедаМы нашли его выше по течению, где начинаются эвкалипты.Что мы вообще могли ему сказать?Майкл просто стал рядом; а когда мы молча двинулись к дому, бережно приобнял за плечо.Я остался ночевать, а как иначе.Клэй уступил мне свою постель, а сам сел, прислонившись к стене. Шесть раз за ночь я просыпался, и Клэй сидел прямо.На седьмой раз он, наконец, упал.Он лежал на полу, на боку, и спал.Утром он взял с собой только содержимое своего кармана: ощупывание выцветшей прищепки.В дороге сидел на переднем сиденье, с прямой спиной. Все смотрел в зеркало заднего вида, почти надеясь увидеть ее.Раз он сказал:– Останови.Он подумал, что его сейчас стошнит, но ему просто было холодно, очень холодно, и он считал, что она нас догонит, но так и сидел один на обочине.– Клэй?Я окликнул его раз десять.Мы вернулись в машину и продолжили путь.* * *В газетах писали о самой перспективной молодой наезднице за последние десятилетия. Писали о старом Макэндрю, который на фотографиях напоминал переломленный черенок метлы. Писали о жокейской династии и как мать хотела ее остановить – не пустить в этот спорт. Братья спешили на похороны из деревни.Писали про девяносто процентов.Девяносто процентов жокеев каждый год получают травмы.Писали о жестоком бизнесе, о, как правило, жалких доходах, об одной из самых опасных профессий в мире.Но о чем не писали в газетах?Там не писали о солнце – какое оно было большое и близкое за ее плечами, когда они разговаривали в первый раз. О его теплом блеске на ее предплечьях. Не писали о звуке ее шагов, когда она приходила на Окружность и, приближаясь, шелестела по траве. Не писали о «Каменотесе», как она брала его почитать и всегда возвращала. Или как она любила его сломанный нос. Что толку от газет?А в довершение всего там не писали, было ли вскрытие, или о том, лежала ли на ней минувшая ночь; все были уверены, что это несчастный случай.Ее не стало за миг – раз и всё.Макэндрю решил больше не тренировать.Все говорили, что это не его вина, и были правы; таков этот спорт, здесь бывает все, а уж он-то заботился о своих жокеях, как никто.Все так и рассудили, но ему нужен был отдых.И точно как Кэтрин Новак с самого начала, защитники лошадей говорили, что это трагедия, но и гибель лошадей тоже трагедия: заезженных или отбракованных. Этот спорт убивает всех, так говорили.Но Клэй знал, что дело в нем.Добравшись домой, мы долго сидели в машине.Мы превратились в нашего отца после смерти Пенни.Молча сидели. Молча уставившись.Даже если бы в машине водились леденцы или драже, мы бы к ним не притронулись, это точно.Клэй думал снова и снова: это не случайность, это все я, это я.Надо отдать должное остальным, они пришли.Они пришли и сели в машину с нами, и сначала каждый сказал только «Привет, Клэй». Томми, самый юный, желторотый, пытался заговорить о хорошем, например, как она пришла, и мы все с ней знакомились – эти воды еще нахлынут, – и как напрямую проскочила через дом.– Помнишь, Клэй?Клэй не ответил.– Помнишь, как она в первый раз встретила Ахиллеса?В этот раз он не убегал, просто ходил по лабиринту улиц; дорогами и полями конных кварталов.Он не ел, не спал и не мог разминуться с чувством, что видит ее. Эта девушка всегда стояла где-то на краю зрения.