И Майкл Данбар согласился. | Аза Велосипедова | Яндекс Дзен
0 subscribers

И Майкл Данбар согласился.

– О, вы и наполовину этого не видели.* * *Через десять минут, когда кофе и чай были предложены и отвергнуты, Макэндрю пустился в обратный путь. Он пожал руку Клэю и снова – его отцу и покатил прочь по коридору деревьев. Клэй бросился следом.– Мистер Макэндрю!В тени листвы грузовик остановился, и тренер, похожий на черенок метлы, спрыгнул на дорогу. Он вышел из тени на свет. Вздохнул.– Ради бога, зови меня Эннис.– Ладно, Эннис…И теперь Клэй смотрел мимо. Их фигуры пеклись в солнечных лучах, будто старик и мальчик стали растопкой. Он продолжил:– Знаете… знаете, Кэри…И даже произнести ее имя было больно.– Знаете ее велик?Эннис кивнул и подошел поближе.– Я знаю шифр к замку: тридцать пять двадцать семь.И Эннис мгновенно узнал это число.Те самые цифры, тот самый конь.Он двинулся обратно к грузовику в тени.– Я скажу Теду, скажу Кэтрин, ладно. Но не думаю, что они когда-нибудь его заберут. Приедешь, откроешь и забирай себе.И вот так он уехал.Забрался обратно в кабину.На миг высунул в окно руку-черенок.И помахал мальчику, и мальчик повернулся и, все ускоряя шаг, отправился к реке.Прежде чем первый свет проник в домВ общем, ей дали шесть месяцев – и может, так было лучше. Меньше боли, это точно; во всяком случае, она не тянулась бы так долго, как ее эпический, хартнелловский труд смерти-без-умирания.Были и всякие мерзкие детали, конечно.Я не очень обращаю на них внимание.Названия всех лекарств заканчиваются одинаково; этакий список вариаций. Мне кажется, наблюдать, как умирает человек, – это похоже на изучение иностранного языка, целая новая наука. Выстраиваешь башни из коробочек с лекарствами, считаешь таблетки, меришь ядовитые жидкости. Затем переводишь минуты в часы в больничной палате и выучиваешь, сколько длится самая долгая ночь.Для Пенелопы, думаю, это был главным образом язык.У смерти был собственный словарь.Свои таблетки она называла «химлаборатория».Каждое лекарство было «оксюморон».Первый раз она это сказала на кухне, когда изучала, едва ли не довольная, коробочки с наклейками. Зачитывала вслух: «Циклотассин», «Экзентиум», «Дистрепсия 409» и так далее.– Привет, – сказала она и расставила их по порядку; ее первый подход к лекарственной груде. Выглядело так, будто ее развели (по совести, так и было). – Да они все одинаково называются.Во множестве смыслов она и нашла для них идеальное имя, потому что все они звучали как сочетания анаграмм из «окси» и «морон». И смехотворный компонент тоже – маразматический подход к лечению – убивать себя, чтобы выжить. Эти препараты и впрямь нужно продавать с предупреждениями вроде тех, что на сигаретах: «Принимайте и медленно умирайте».Впереди была еще одна оказавшаяся бесполезной операция и вкус разогретой больницы.Когда люди говорят о запахе больницы, пусть вас это не обманывает. Наступает момент, когда этот запах уже везде, ты носишь его на одежде. Недели спустя ты сидишь дома – и вдруг чувствуешь.Как-то утром, за завтраком, на Рори напала дрожь. Она поднялась, перекинулась на плечи, и Пенелопа показала на него пальцем.– Знаешь, отчего это? – спросила она.Перед ней стояла миска хлопьев, и она, разглядывая их, ломала голову, как же их съесть.– Это где-то врач во сне ворочается.– Или еще хуже, – сказал отец, – анестезиолог.– Да уж, – отозвался Рори с готовностью, таская хлопья у матери из тарелки. – Этих гадов я больше всего ненавижу!– Эй, парень, да ты все мои хлопья на фиг слопаешь!Она подтолкнула тарелку к нему и подмигнула.Потом снова курсы химиотерапии, волнами; первые были дикие, как удар хлыстом, будто тело поднимало мятеж.Потом постепенно более прицельно – будничное разрушение.Со временем они превратились в террористические атаки.Рассчитанный хаос.Наша мать в огне, в руинах.Одиннадцатое сентября в человечьем обличье.Или будто женщина превратилась в страну, и ты видишь, как она сбегает из себя. И, как зимы соцлагеря в былую эпоху, быстро накатывали новые угрозы.Будто поля битвы, выскакивали нарывы.Блицкриг по всей спине.Лекарства свели с ума ее терморегуляцию: сжигали ее, потом замораживали, потом парализовали, и она, вставая с постели, падала без чувств – волосы на подушке как гнездо, как перья на лужайке, оставленные кошкой.Было ясно, что Пенни видит в этом предательство. Это читалось в глазах, откуда ушел зеленый; горше всего было видеть в них неприкрытое разочарование. Как же это ее так подставили – мир и собственное тело?И вновь так же, как в «Одиссее» и «Илиаде», где боги вмешивались – и всё штопором летело к погибели, – было и здесь. Она пыталась собрать себя, походить на себя и иногда даже верила в это.И скоро нас, мягко говоря, укатало.Дурацкий больничный свет.Души симпатичных медсестер.Как я ненавидел их походку: медицинские ноги в чулках!Но некоторыми нельзя было не восхищаться – с какой же ненавистью к себе мы любили этих некоторых! Даже сейчас, когда я колочу по клавишам, записывая эту повесть, я благодарен всем тем сестрам. Как они усаживали ее на подушки – будто хрупкий предмет, которым она и была. Как они брали ее за руку и разговаривали с ней под напором всей нашей ненависти. Они согревали ее, гасили пожары и, как мы, жили и ждали.Однажды утром, когда наши мытарства уже приближались к переломному моменту, Рори украл стетоскоп – я так понимаю, в порядке компенсации за то, что нашу мать заменили какой-то самозванкой. К тому времени она вся была желтушного оттенка и больше никогда не стала прежнего цвета. Мы уже хорошо выучили разницу между светлым и желтым.Она цеплялась за нас: за локти, за мякоть ладоней, за запястья. И снова: образование – так легко было пересчитать все суставы и косточки в ее руках. Она смотрела за окно на мир, такой праздничный и безразличный.И тоже занятие не из приятных – смотреть, как меняется твой отец.Видишь, как он сгибается, где раньше не.Он по-новому спит.Падает ничком на больничную постель.