0 subscribers

- Летайте, но не выше стратосферы! - это прощальное напутствие врачей звучало в ушах несостоявшихся космонавтов погребальным зво

- Летайте, но не выше стратосферы! - это прощальное напутствие врачей звучало в ушах несостоявшихся космонавтов погребальным звоном.

Но Гагарин побеждал и ларингологов, и глазников, и. невропатологов, и хирургов. Как рьяно они ни выстукивали на его теле «азбуку Морзе», изъянов не обнаруживалось, Юрий продолжал надеяться...

Мне рассказывал один из кандидатов в космонавты, который несколькими годами позже прошел первые ступени отбора, что главным пугалом считался КУК - концентратор ускорения кориолиса, проверка вестибулярного аппарата. Как и в той первоначальной, гагаринской, группе, отсев был сразу чрезвычайно велик: из двадцати осталось... двое! Но уж у этих-то вестибулярный аппарат оказался первоклассным, особенно у моего рассказчика. И если его товарищ все-таки иногда «выдавал харч» после положенного кружения, то мой собеседник держался стойко.

Видимо, идеальный вестибулярный аппарат чем-то сродни врожденной постановке голоса у певца. Сам человек об этом и не подозревает! Титаны вестибулярности рождались и умирали, понятия не имея о собственном совершенстве. Но вот наступила космическая эра, и человечеству срочно понадобились избранники по новому признаку: уже мало стало одной только смелости, недостаточно специальных знаний и недюжинного здоровья. Все это само по себе еще не могло сделать человека пригодным для космических полетов, без таинственного, далеко спрятанного в ушном лабиринте, несгибаемого чувства равновесия!

«Малый КУК», как его прозвали испытуемые, представлял собой вращающееся кресло, на которое человека водружали голым по пояс, густо облепив резиновыми присосками. «Малый КУК» вертится, и на приборы течет информация. «Главным предметом исследований были наши сердца, - вспоминал потом Гагарин, - по ним медики прочитывали биографию каждого. И ничего нельзя было утаить».

Вторым игольным ушком считалась барокамера: проверка стабильности кровяного давления.

- Представьте обыкновенный холодильник, - сказал кандидат, - только повместительней. И дверца плотная, с круглым окошечком самого толстого стекла. Внутри камера уже больше смахивает на лифт: ходить нельзя, а сидеть можно. На стенке прибор для измерения атмосферного давления. И одна-единственная красная кнопка: если станет вдруг худо - нажмешь, и испытание немедленно прервется. В иллюминаторе то и дело появляется лицо врача. Испытание состоит в том, что воздух становится все более разреженным, давление медленно понижается; за этим можно даже самому следить. А чувствуешь себя как в самолете: уши закладывает все ощутительнее. Полная имитация подъема в высоту метров этак тысяч на шесть! Конечно, против альпинистов, покорителей вершин, я был в лучшем положении: они карабкаются, работают ледорубом, тратят силы, а я сидел неподвижно, уставать было не от чего. И опять-таки все время знал, что остаюсь на твердой земле, что рядом люди, что это не вершина, не высота, не космос...

Не знаю, смог бы человек воспарить в воздух без самолета? Не потому, что это невозможно технически, но потому, что самолет - это ведь тоже подобие дома. Психологически летчик не одинок. Интересно, что Майкл Коллинз, американский астронавт, который терпеливо кружил вокруг Луны, пока лунный отсек с Армстронгом и Олдрином опустился на поверхность нашей небесной соседки, говорил: «Меня спрашивают, чувствовал ли я себя одиноким? Нет, я летал один на самолетах семнадцать лет, и мысль об одиночестве в полете меня ничуть не беспокоила».

Можно возразить: а как же парашютист? Ведь он-то без всякой ограды, наедине с пустым небом? Да, но парашютист летит к земле, возвращается на землю, а не покидает ее! Это разные вещи. Думаю, что Алексею Леонову, шагнувшему в открытый космос, гораздо труднее было бы сделать этот немыслимый шаг, не будь его ум полностью загружен работой. Необходимость заниматься своим делом при любых обстоятельствах гораздо больший источник мужества, чем принято думать, И привычный автоматизм движений побеждает колебания легче, чем долгие раздумья. Недаром Гагарин потом скажет: «Весь полет - это работа».

К слову, о раздумьях и свободном выборе. Когда я однажды возвращалась с саратовского учебного аэродрома ДОСААФ, то в тряском и разогретом до степени духовки автобусе мой попутчик, летчик, человек немолодой и бывалый, откровенно сказал, что он бы на месте Гагарина не полетел. Ни за что! «Но почему?» - «Страшно. Еще бы ладно вторым или третьим. Но первым - нет!» С некоторым досадливым изумлением я возразила, что, однако же, вот он сам прошел войну... Там не было выбора», - просто ответил летчик.

...Наконец Юрий услышал желанные слова: «Стратосфера для вас не предел». И твердо вошел в группу завтрашних космонавтов. «Завтра» растянулось на недели и месяцы. Начались новые занятия, и о них Гагарин вспоминал так: «Мы должны были изучить основы ракетной и космической техники, конструкцию корабля, астрономию, геофизику, космическую медицину. Предстояли полеты на самолетах в условиях невесомости, тренировки в макете кабины космического корабля, в специально оборудованных звукоизолированной и тепловой камерах, на центрифуге и вибростенде. До готовности номер один к полету в космос было еще ох как далеко!»

Вот выписка из маленькой энциклопедии «Космонавтика» (увесистого тома в пятьсот страниц):

«Центрифуга - сложное сооружение радиусом до 15 м, мощность двигателей несколько тыс. квт, что позволяет создавать центростремительное ускорение до 40 д и выше. При этом скорость нарастания ускорения может достигать 5-15 м/сек. В зависимости от расположения испытуемого в кабине ускорение может действовать на него в направлении «таз - голова», «голова - таз», «грудь - спина», «спина - грудь», «бок - бок» или в каком-либо промежуточном... Телевизионная аппаратура позволяет наблюдать за внешним видом испытуемого».

О центрифуге и вибростенде космический медик Олег Георгиевич Газенко отзывался так: «Какими обиходными стали у нас слова «перегрузка по продольной оси пять единиц», «вибрации от десяти до тысячи периодов в секунду при такой-то амплитуде колебаний», «диапазон температур от минус сорока до плюс пятидесяти градусов Цельсия» и так далее. А вообразите, что вместо прибора крутитесь на центрифуге вы сами, вас трясут на вибростенде, подогревают градусов до пятидесяти-шестидесяти; вы представляете, что получится?!»

А вот что рассказывал космонавт Владимир Александрович Шаталов о профессиональных тренировках:

«Вначале каждый из космонавтов готовит себя к отдельным элементам полета, репетирует свою работу в тех экспериментах, которые будут ставиться на борту космического корабля. Завершающий этап - это проигрывание всего полета, когда экипажи обязательно тренируются вместе на комплексном тренажере. Тренируются хладнокровие, быстрота реакции и анализа. Работа в аварийных ситуациях, слаженность в работе всех членов экипажа, умение мгновенно понять друг друга».

Очень важным для успеха Шаталов считает «взаимопонимание с Землей». Вместе с основным экипажем точно так же тренируется экипаж дублеров. «В результате к концу подготовки они разбираются во всех тонких нюансах полета так же хорошо, как и те, что находятся в космосе, и знают, как поступит основной экипаж при встрече с той или другой неожиданностью».

Теперь перенесемся на берег Волги, к окраине тихого города, сохранившего облик стародавней Петровской слободы.

В марте 1960 года парашютист Николай Константинович Никитин, обладатель мировых рекордов, рыжеволосый щеголь («Душевный человек и прекрасный рассказчик», - добавит после Гагарин), озабоченно объявил своим подчиненным:

- Едет спецгруппа. Будет нам работенка! Я назначен старшим тренером. Подготовить парашюты, секундомеры... И прежде всего жилье.

Этим-то и занялся Михаил Ильич Максимов, чаще называемый среди друзей просто Максом. Он плотничал и малярил. Гостиничку надо было довести до состояния, исключающего подобные насмешки. Комнаты белили и красили, обставляли мебелью и оснащали «мягким инвентарем».

Тринадцатого апреля Максимову поступила новая команда: встречать.

И вот на зеленеющее свежей травой поле садится белый самолет. Из него выходят все как на подбор молодые лейтенанты, невысокие, в кожаных тужурках и бриджах, в меховых сапогах. Обмундирование с иголочки, скрипит, блестит. Только фуражки у всех разные: из тех частей, где служили раньше.

- Знакомьтесь, ваш инструктор Максимов!

Едва отвезли вещи, не дав передохнуть, Максимов повел приезжих на занятия. Спросил Николая Константиновича Никитина:

- С чего начинать?

- Валяй от печки!

За месяц надо было пройти огромную программу, не менее сорока прыжков. Сложных, затяжных, со спуском на воду.

А Гагарин до этого прыгал четыре раза. И другие были не опытнее. Максимов помнит, как поднялась чья-то рука. Встал, представился:

- Старший лейтенант Титов. Сколько прыжков нам предстоит? Сорок? Ого!

Они переглянулись. Здесь были все первые космонавты, кроме Быковского, который как раз в это время находился в сурдокамере, отрезанный от всего света.

- Парашютист всегда волнуется, - говорил мне Максимов. - Чтоб снять этот неизбежный страх, им сначала были показаны классические прыжки Никитиным, Ищенко, сержантом Бухановым - отличнейшими мастерами. Прыгал и я. Помню, вертолет набрал восемьсот метров, и со второго захода я выпрыгнул. Десять секунд падал плашмя. Показал беспорядочное падение, когда за несколько секунд до приземления надо доказать, что тело всегда управляемо. Никитин сказал: «А теперь я покажу положение, в котором многие погибали». Это было поистине потрясающее зрелище, особенно для новичков. «Он падает как лебедь!» - вскричал кто-то. Но восхищение сменилось испугом: Никитин падал, падал, а парашют все не открыт. На спине уже отчетливо виден красный горб чехла. «Запасной! Запасной!» - стали орать на поле. Лишь за триста метров над землей Никитин сделал сальто, за ним спираль, и парашют выхлестнулся белой струей, надуваясь и тормозя. «Такая штука, - объяснил Никитин, - называется затенением. Суть в том, что при неподвижном падении над телом возникает разреженность, и, чтобы купол вышел из чехла, чтобы его рвануло током воздуха, надо немедленно менять положение тела».

В главное событие своей жизни, бывает, человек вступает так неприметно, что оно уже вовсю бушует вокруг него, а он уверен, что еще ничего и не начиналось.

Те молоденькие старшие лейтенанты, которых принял на аэродроме Максимов, со снисходительным юмором приглядываясь к оживленным лицам и скрипучим кожаным тужуркам - только что, видимо, со склада, - были предвестниками самых необыкновенных событий и в жизни бывалого парашютиста, и в истории человечества.

Но почему-то тогда все это не воспринималось столь торжественно. На аэродроме знали, что приехала тренироваться группа космонавтов (новое слово быстро вошло в обиход); да и в самом городе без особого любопытства провожали взглядом стайку легконогих, неизменно жизнерадостных парней в голубых спортивных костюмах.

Событие началось, а его почти никто не замечал. Меньше всего сами космонавты. Им было очень некогда.

День начинался с подогнанной Максом к гостинице машины и первого завтрака уже на аэродроме - кружки какао. Затем прыжки в любую погоду, кроме сильного ветра. Тренировались с трамплинов и с двух вышек разной высоты. Парашютные лямки были закреплены на тросах - космонавт катился на них до самой земли. Ноги вместе, носки чуть вогнуты вперед.

- Бывало, орешь через электромегафон: ноги! Чтоб не болтал ими, а держал как надо.

Через несколько лет Юрий так и надписал Максимову свою фотографию - таинственным, понятным лишь им двоим словом «ноги».