0 subscribers

Первые дни Фридрих ходил опьянённый счастьем свободы.Вольный человек в вольном городе! На рейде у причала стояло множество судо

Первые дни Фридрих ходил опьянённый счастьем свободы.

Вольный человек в вольном городе!

На рейде у причала стояло множество судов. В порту суетились сотни людей. Одни нагружали на повозки тяжёлые тюки с табаком, другие катили с барок бочки с пином, и торговый агент тут же снимал с вина пробу. Подвозили ящики с полотном, окорока, сгружали невиданные заморские фрукты. Разноязыкая толпа была одета в одежды всех стран и народов…

А главное — это были, конечно, книги, газеты, журналы!

Фридрих проводил отца и сразу пошёл в ближнюю книжную лавку. В Вуппертале филистеры и притронуться не посмели бы к таким газетам и книгам! А тут они лежали открыто. Их можно было листать, покупать, читать.

Он сразу наткнулся на брошюру Якоба Гримма. Знаменитый профессор Гримм вежливо и изящно бранил своего короля. Здесь же продавалась и сатирическая картинка, где ганноверский король был изображён в виде старого облезлого козла.

Довольный продавец, улыбаясь, заворачивал пачку книг, которые купил Фридрих.

— Молодой человек отправляется в длительное путешествие и решил набрать с собой книг? — спросил он понимающе.

— Я прочитаю это сегодня ночью. — ответил Фридрих.

* * *

Оказывается, все эти годы, живя в Бармене, он спал! Вместе со всем городом, со всем Вупперталем…

Лишь в эту ночь Фридрих понял, как много времени потерял зря. В мире шла большая борьба, и он мог бы давно участвовать в ней!

Ганноверский король дал своей стране конституцию, и все жители принесли ей присягу, стали гражданами. Потом он умер, королём стал его брат. Он отменил конституцию, а граждан снова приказал звать подданными.

Присяга, данная перед богом, законна, королевский указ, отменяющий эту присягу, противоречит справедливости и законности, объявили королевские профессора братья Гримм. Король принудил их уйти в отставку, изгнал из страны, но они продолжали бороться.

Слова «конституция», «справедливость», «законность» обсуждались в каждой книге, жгли сердца.

Теперь Фридриху казалось смешным, что лишь несколько дней назад он гордился первой своей серьёзной публикацией. Газета «Бременский собеседник», слегка переврав, напечатала его стихотворение «Бедуины». Напечатала, по желанию автора, без подписи. Пастор Тревиранус вечером в кругу семьи прочитал это стихотворение вслух и сказал:

— Не хуже Фрейлиграта кто-то начал писать.

Тогда Фридрих радовался, а теперь это стихотворение казалось ему пустым, потому что его захватили другие мысли.

1839 год. Весна

Ровно в десять в доме пастора было уже темно и тихо. Все спали.

Лишь Фридрих в своей комнате принялся за роман Гуцкова.

Роман Гуцкова «Вали сомневающаяся» он стал читать с неохотой. Подумал, что просто полистает его перед сном. Было интересно, за что критики в штутгартской «Литературной газете» молотят Гуцкова, называя его восставшим: против христианства, брака, семьи, чувства стыда, против германской национальности и существующего строя.

На тридцатой странице Фридрих понял, что увлёкся.

Он читал не отрываясь.

Была середина ночи, но сон прошёл.

Героев книги волновали те самые мысли и чувства, которые преследовали и его, Фридриха. Это было удивительно — как будто незнакомый автор, живущий в другом городе, подслушал то, что сам Фридрих отгонял от себя прочь, и написал об этом для всех.

Право на личную свободу, право на сомнение во всём, что провозглашает государство, потому что только после сомнения приходит настоящая убеждённость — этого добивался автор романа. На другой день он взял книгу очерков Гуцкова, и они были написаны о том же — о личной свободе, об ответственности перед законом всех: и королей и подданных.

Он сидел в конторе и думал о Гуцкове. Если бы эти книги прочитать года два назад!

Сейчас Гуцкову всего двадцать девять лет, а он уже издаёт свой журнал «Немецкий телеграф». Вокруг него объединились писатели «Молодой Германии». И сегодня в Германии он — самый смелый человек.

Гуцков был сыном княжеского берейтора. Родители воспитывали его как верного солдата бога и короля. Но Гуцкова увлекали политика, литература. В девятнадцать лет он с отличием окончил Берлинский университет. Сам Гегель должен был вручить ему академическую награду на торжественном заседании. Но то был июль тридцатого года. Заседание началось, и тут знакомый студент шепнул Гуцкову, что сегодняшние газеты сообщили потрясающие новости: во Франции революция! Гуцков не стал ждать похвальной речи профессора Гегеля в свою честь, махнул рукой на золотую медаль и выбежал из университета. Он торопился прочитать французские газеты лично. Революционные песни звучали в его сердце.

В первых своих статьях, книгах он открыто призывал к демократической республике, называл себя учеником Гейне и Робеспьера.

Теперь Фридрих выписывал целые страницы из статей Гуцкова, и каждая фраза открывала ему новые мысли, новый мир — неузнанный, невероятный. Прошёл едва ли месяц после последнего письма Фрицу Греберу, а Фридрих уже сообщал:

«Я должен стать младогерманцем, или, скорее, я уже таков душой и телом. По ночам я не могу спать от всех этих идей века; когда я стою на почте и смотрю на прусский государственный герб, меня охватывает дух свободы; каждый раз, когда я заглядываю в какой-нибудь журнал, я слежу за успехами свободы; эти идеи прокрадываются в мои поэмы…» — писал Энгельс младшему из братьев Гребер.

Литераторов «Молодой Германии» ненавидели правительственные газеты, их книги и статьи были запрещены во многих немецких государствах.

По-прежнему каждый вечер Фридрих писал стихи. Слова, мысли, чувства сами выстраивались в поэмы, баллады. Он посылал их друзьям — братьям Гребер, они теперь учились в университете, Бланку — бедняга тоже стал конторщиком в Бармене, у своего отца. К стихам Фридрих добавлял карикатуры на бременских знакомых.

Но этого ему было мало. Так часто хотелось выбежать на улицу и, встретив друга, рассказать ему всё, о чём думалось, что волновало. Но улица вечерами была пустынна, а друга в Бремене не находилось.

«…От государя я жду чего-либо хорошего только тогда, когда у него гудит в голове от пощёчин, которые он получил от народа, и когда стёкла в его дворце выбиты булыжниками революции» — так писал он тому же младшему Греберу. И Фридрих решил написать о том, что билось внутри, о недавней своей вуппертальской жизни и что думал он про неё сегодня.

Он издевался над филистерами, рассказывая подробности жизни вуппертальского общества, о невежественных пиетистах, которые следили за каждым шагом прихожан. И, может быть, впервые Фридрих по-настоящему задумался о жизни рабочих, вспомнив первую экскурсию на отцовскую фабрику…

«Работа в низких помещениях, где люди вдыхают больше угольного чада и пыли, чем кислорода, и в большинстве случаев начиная уже с шестилетнего возраста, — прямо предназначена для того, чтобы лишить их силы и жизнерадостности.

…Но у богатых фабрикантов эластичная совесть, и от того, что зачахнет одним ребёнком больше или меньше, душа пиетиста ещё не попадёт в ад, тем более если эта душа каждое воскресенье по два раза бывает в церкви».

Он описал дикие проповеди Круммахера, бездарных учителей городского училища, осмеял самодовольных столпов вуппертальского общества.

Очерк он назвал «Письма из Вупперталя» и отправил в Гамбург Гуцкову. Кто, кроме «Телеграфа», смог бы ещё напечатать его? Свою фамилию он просил не называть.

В начале апреля он зашёл в ту книжную лавку, где несколько месяцев назад впервые увидел брошюру Якоба Гримма.

— Сегодня есть для вас кое-что интересное, — сказал продавец, улыбаясь ему как старому знакомому, и протянул новый номер «Телеграфа». — Почитайте-ка! Смело кто-то пишет.

Фридрих взял журнал и сразу увидел начало своих «Писем из Вупперталя».

В тот же день он получил письмо от Гуцкова. Вождь «Молодой Германии» приглашал его стать постоянным сотрудником!

Из Бармена написал Бланк.

В долине переполох, сообщал он. Какой-то писатель в «Телеграфе» так тонко изобразил нравы вуппертальской жизни, что номер рвут из рук, перекупают за большие деньги. Все ищут автора. Сначала заподозрили Фрейлиграта и хотели учинить у него обыск, потом решили, что автор — Клаузен. Правда, по некоторым оборотам речи и мыслям, знакомым ему, Бланку, по письмам «одного» друга, он предполагает, что автору статьи 19 лет и работает он в одной известной фирме, находящейся в известном городе.

Фридрих немедленно написал Бланку, чтобы тот случайно никому не проболтался — от разгневанных филистеров можно ожидать всякого.

1840 год. 1841 год. Зима — весна

Он каждое утро выпивал наскоро кофе, приготовленный молодой служанкой пастора Тревирануса, выходил на улицу и через пять минут появлялся в конторе. Там Фридрих брал очередную пачку писем и принимался их переводить на французский, голландский, английский, датский. Фирма Лейпольда торговала со всем миром.

Потом, после конторы, он успевал заскочить в клуб, съесть жареного мяса, выпить кружку пива и спеть с компанией таких же стажёров несколько песен. От компании он незаметно пересаживался к столику с газетами — их сюда присылали из разных стран — и, читая, заодно практиковался в языках.

Вечером он ещё успевал зайти в певческую академию, где пел в настоящем, серьёзном хоре, или же оперный театр.

В выходной гарцевал на лошади, взятой напрокат в конюшнях, занимался фехтованием. И всё он делал легко, изящно, всюду был лучшим, словно именно это и было главным увлечением его жизни. А если просил пастор, то помогал ему закалывать свинью, замазывал щели в подвале.

— Энгельс удивительно компанейский парень! — говорили молодые коммерсанты, конторщики и стажёры. — На всё его хватает.

Но никто не догадывался, что в тот час, когда молодые коммерсанты и конторщики всей Германии укладывались спать, как раз в тот час и начиналась главная жизнь у Фридриха.

В письмах друзьям он шутил, что овладел уже всей мировой литературой. И это было так. А ещё он переводил любимые стихи великих англичан — Байрона и Шелли, надеялся издать свои переводы книгой. Для «Германского телеграфа» он писал статью за статьёй, и Гуцков печатал их немедленно.

Статьи, подписанные то инициалами «Ф. О.», то «Ф. Освальд», обсуждали всюду, где собирались молодые мыслящие люди. Многие уверяли, что, желая обезопасить себя, Гуцков печатает самые смелые свои статьи под этим псевдонимом.

«Мы хотим вырваться на простор свободного мира, мы хотим пренебречь осторожностью и бороться за венец жизни — подвиг… Нас запирают в темницы, называемые школами, а когда нас освобождают от школьной муштры, мы попадаем в объятия богини нашего века — полиции. Полиция, когда думаешь; полиция, когда говоришь…» — читали в одной статье.

«Будем же поэтому бороться за свободу, пока мы молоды и полны пламенной силы; кто знает, окажемся ли мы ещё способными на это, когда к нам подкрадётся старость!» — призывали в другой.

Братья Гребер были в ужасе. Они молились за спасение друга, а в письмах упрашивали бросить вредное чтение, ругали «Молодую Германию».

«Лучше бы ты играл в карты или пьянствовал в кабаках!» — писал ему младший Гребер.

В газетах накалились страсти. Лучшие умы Германии сражались за идеи Гегеля, развивали их.

В то время когда Энгельс приехал в Бремен, молодой приват-доцент Арнольд Руге, успевший посидеть в крепости за свои выступления, стал выпускать «Галлесские ежегодники науки и искусства».

«Молодые гегельянцы и те, кто участвует в «Ежегодниках», — опасная для государства секта, они отрицают личного бога, отвергают загробный мир и таинства, проповедуют религию земной жизни и откровенный атеизм». Прочитав эти строки в церковных газетах, Фридрих бросился в книжную лавку.

На первый взгляд эти статьи были далеки от жизни. Сам Руге, Бруно Бауэр и другие обсуждали в «Ежегодниках» идеи своего учителя, философа Гегеля.

Профессора Гегеля уже при жизни считали величайшим умом человечества. В науке он был отважным искателем истины, но в жизни — обыкновенным филистером.

Король назвал учение Гегеля «прусской государственной философией». За это Гегель назвал государство прусского короля совершенным и необходимым.

Всё, что создаёт история, действительно и разумно, — писал философ. Королю некогда было задумываться над глубинами книжной премудрости, и он не обратил внимания, что философ писал дальше: если какое-то явление и даже государственная система перестаёт быть необходимой, она становится недействительной и неразумной.

«Хватит штопать чулки истории! — горячились молодые гегельянцы. — История — это путь освобождения человека от всевозможных оков!»

Они доказывали, что сегодняшнее государство неразумно, вредно для общества, призывали установить общество разума и свободы.

У Фридриха не было здесь по-прежнему друга, и лишь статьи в «Телеграфе» рассказывали о том, чем жил он эти месяцы.

Письма братьев Гребер были полны нелепых мыслей.

«А ведь мы так мечтали, что ты станешь знаменитым поэтом и сам король наградит тебя знаком отличия», — читал в них Фридрих.

Это и рассмешило и разозлило его.

«За знаки почести со стороны королей — благодарю покорно. К чему всё это? Орден, золотая табакерка, почётный кубок от короля — это в наше время скорее позор, чем почесть. Мы все благодарим покорно за такого рода вещи и, слава богу, застрахованы от них: с тех пор, как я поместил в «Телеграфе» свою статью об Э. М. Арндте, даже сумасшедшему баварскому королю не придёт в голову нацепить мне подобный дурацкий бубенчик или приложить печать раболепия на спину. Теперь чем человек подлее, подобострастнее, раболепнее, тем больше он получает орденов…

Прощай!

Твой Ф. Энгельс».

Это было последнее письмо прежним друзьям.

В конце марта Фридрих уехал домой, в Бармен, чтобы потом отправиться в Берлин на военную службу.