0 subscribers

В сентябре Энгельс поступил на службу к тому самому прусскому королю, которого в письмах называл высочайшим сопляком.Благодаря г

В сентябре Энгельс поступил на службу к тому самому прусскому королю, которого в письмах называл высочайшим сопляком.

Благодаря гимназическому выпускному свидетельству он стал вольноопределяющимся. Казармы его полка находились в центре столицы, на Купферграбене, в пятистах шагах от университета. Фридрих нашёл хорошую комнату на Доротеенштрассе, неподалёку от казарм. В комнате было три высоких окна, с улицы долетал шум прозжающих дрожек. Мягко светило солнце, настроение было лёгкое, радостное.

Прямо перед домом находилась стоянка извозчиков. Эти крепкие парни уже с утра были навеселе и всякий раз, когда он проходил мимо, уговаривали прокатиться.

В полку ему выдали мундир с галунами и позументами. На мундире был синий воротник с красным кантом — Энгельс стал бомбардиром двенадцатой роты гвардейской тяжёлой артиллерии прусской королевской армии.

К семи утра он бежал в казарму. С восьми до половины двенадцатого вместе с другими новобранцами упражнялся в церемониальном марше на плацу.

В артиллерию отбирали здоровенных парней. Они налегали на колёса тяжёлой пушки, откатывали орудие, изучали его устройство, прочищали ствол огромным ершом-банником. Потом зубрили армейские уставы, снова ходили строем. Дружно ели простую, грубую еду из оловянной посуды.

В пять часов Энгельс был свободен. Лишь иногда, если устраивались ночные марши, его держали в полку весь вечер.

Он привёз с собой очерк «Скитания по Ломбардии», который закончил как раз перед Берлином. Этот путевой очерк он хотел напечатать в «Атенее», самом остром младогегельянском журнале.

В мундире бомбардира он заявился в журнал.

— Вы уже пробовали печатать где-нибудь свои произведения? — с сомнением спросил редактор, толстенький коротышка лет тридцати.

— Да, естественно.

Редактор бегло просмотрел рукопись.

— Освальд, — прочитал он. — Освальд из «Телеграфа»? Это вы?

— Я. — Фридрих улыбнулся.

— Так что же вы мне сразу не сказали! — Редактор даже вскочил. — Я помню все ваши статьи, но никак не думал, что вы так молоды, да ещё и на королевской службе… Рад с вами познакомиться, меня зовут Мейен.

Фридрих быстро сошёлся с кружком молодых художников, поэтов, приват-доцентов и журналистов. Если он был свободен днём, то шёл к ним в «красную комнату» кондитерской Штехели или в «кабинет для чтения» Бернштейна. Вечером они встречались в кабачке «Старая почта» на улице Почты или в других подвальчиках, которых было множество в центре Берлина.

Они глотали иностранные газеты и журналы, находили ошеломляющие новости, тут же писали корреспонденции в свои газеты — те выходили за пределами Пруссии и прусским цензорам были неподвластны.

Фридриха всюду ждали, его шутки пересказывали друг другу.

Это тогда он обучил молодого чёрного пуделя, которого назвал Безымянным. Стоило показать на кого-нибудь и сказать: «Безымянный, это аристократ!», как пудель ощетинивался и злобно рычал.

Вместе с новым другом, студентом Эдгаром Бауэром, братом знаменитого Бруно Бауэра, записались на лекции в университет.

С нетерпением они ждали 15 ноября. В этот день престарелый профессор Шеллинг должен был читать вводную лекцию по своей «философии откровения».

Когда-то, в начале века, Шеллинг и Гегель были друзьями. Потом Гегель в своих работах стал упрекать главного единомышленника в ограниченности и несмелости. Он даже публично объявил о смерти философа Шеллинга, хотя Шеллинг-человек продолжал здравствовать.

— Чтобы победить врага в теории, надо пережить его физически, — пошутил Эдгар Бауэр, когда они шли с Фридрихом на первую лекцию. — Теперь Гегель покоится в гробу. А Шеллинг в той самой аудитории, где столько лет преподавал Гегель, объявит о смерти философской школы Гегеля. Драчка будет большая.

Хорошо, что Эдгар Бауэр привёл Фридриха заранее. Они сели на свободные места, и Эдгар стал показывать ему знаменитых профессоров, корифеев науки, которые тоже пришли послушать Шеллинга.

— Взгляни, сама старческая мудрость в лице Мархейнеке явилась сюда! — удивлялся он.

Скоро аудитория переполнилась. Оставшиеся за дверями безуспешно попытались пробиться внутрь. Тогда самые догадливые влезли с улицы в окна, да так и остались на подоконниках, потому что сесть было уже некуда.

Поблизости Фридрих заметил седобородого штаб-офицера в мундире и чуть было не полез прятаться…

Громкий говор на всех языках Европы смолк в то мгновение, когда у кафедры появился Шеллинг.

Переживший Гегеля на десять лет, по виду он был не так и стар. Шёл к кафедре не спеша и больше был похож на отца семейства, чем на знаменитого философа.

В первые минуты лекции Шеллинг как бы раскланивался перед бывшим другом. Признал, что его коллеге Гегелю принадлежит почётное место среди великих мыслителей. Но потом он заявил, что Гегель не создал никакой системы, а всю жизнь питался крохами его, шеллинговских, идей. А это значит, что все ученики Гегеля — молодые гегельянцы — попросту заблудшие в лесу философии овцы.

— Началось, — подтолкнул Фридриха Бауэр.

Дальше Шеллинг стал развивать собственные взгляды, изо всех сил пытаясь доказать необходимость прусского государства.

Тут уж не выдержал Фридрих:

— Да он изготовил свою систему по заказу тупоумного прусского короля!

Возмутился не только он. Возмутились все, кто работал вместе с великим Гегелем в университете, кто считал себя его учеником и последователем. Даже профессор Мархейнеке протестующе замахал руками.

— А вот и брат мой вместе с Руге упомянут среди заблудших овец, — засмеялся Эдгар.

Наконец лекция кончилась. Некоторые уходили угрюмые, молчаливые, другие — посмеиваясь.

— Об этом мы должны написать! Надо бороться! — говорил Фридрих, когда они с Бауэром шли по вечерней улице.

— Так нам и позволят напечатать. Старца обласкал сам король.

— Я напишу в «Телеграф» Гуцкову.

Эдгар удивился.

— В Берлине, дорогой Фридрих, сейчас никто бы не отважился на борьбу. Пойдём-ка лучше пропустим кружку-две пива.

Энгельс прослушал ещё несколько лекций и, убедившись в своей правоте, засел за статью.

«Если вы сейчас здесь, в Берлине, спросите кого-нибудь, кто имеет хоть малейшее представление о власти духа над миром, где находится арена, на которой ведётся борьба за господство над общественным мнением Германии в политике и религии, следовательно, за господство над самой Германией, то вам ответят, что эта арена находится в университете, именно в аудитории № 6, где Шеллинг читает свои лекции по философии откровения», — начиналась эта статья.

Молодой Энгельс от имени всей германской молодёжи объявлял бой заплесневелым идеям Шеллинга.

«Мы не боимся борьбы, — писал он. — Противники должны признать, что многочисленная как никогда молодёжь стекается под наши знамёна, что теперь больше чем когда-либо круг идей, владеющих нами, получил богатое развитие, что никогда не было на нашей стороне столько людей мужественных, стойких и талантливых, как теперь».

Статья появилась в «Телеграфе» в декабре.

Первым прочитал её Эдгар Бауэр. Фридрих в тот день был на военных учениях и не знал, что в кондитерской Штехели этот номер журнала передавали из рук в руки, читали вслух. И когда Фридрих появился в «красной комнате», журнал имел затёртый вид.

Фридрих был недоволен исправлениями в статье, которые сделал Гуцков.

— Другого от литераторов «Молодой Германии» сейчас ожидать трудно. Вся их былая смелость превратилась в умеренность. — Фридрих хотел сказать, что собрался написать об этом, но Эдгар прервал его:

— А я что говорил? Нам по пути только с моим братом и Марксом! Вот голова! Жаль, что его сейчас нет с нами. Все остальные — трусливые женщины, напялившие рыцарские доспехи.

Ещё осенью Фридрих прочитал в «Атенее» «Неистовые песни» Маркса. Все говорили об этом человеке уважительно, многие восхищались. А профессор Кёппен даже посвятил ему научный труд, хотя доктор Маркс сам только что закончил Берлинский университет.

Зимой Фридрих написал серьёзную работу «Шеллинг и откровение». Сначала он хотел отправить её к Руге в «Летописи», но Эдгар и его старший брат Бруно Бауэр, переехавший в Берлин, посоветовали издать работу отдельной книгой.

Энгельсу исполнился 21 год. С точки зрения маститых учёных мужей, он был никем — вольнослушатель в мундире королевского бомбардира, сын барменского фабриканта, гимназист-недоучка. А Шеллинг — знаменитый в Европе учёный, создавший собственную философскую систему.

Лет двадцать-тридцать назад выкладки Шеллинга могли бы показаться передовыми. Но после революции во Франции, после книг молодых гегельянцев и работы ученика Гегеля Фейербаха, который освободил человека от бога, Шеллинг оказался отставшим от идей времени.

«Таким образом, мы… можем только сожалеть, что такой человек, как он, попал в западню веры и несвободы, — писал Фридрих, прокомментировав шеллинговские идеи. — Когда он ещё был молод, он был другим. Свободно и смело пускался он тогда в открытое море… Но огонь угас, мужество исчезло. Смелый, весело пляшущий по волнам корабль повернул вспять, вошёл в мелкую гавань веры и так сильно врезался килем в песок, что и по сю пору не может сдвинуться со своего места… И никто не узнает в старой негодной рухляди прежнего корабля, который вышел в море на всех парусах…»

Книгу Энгельс закончил так: «День великого решения, день битвы народов приближается, и победа будет за нами!»

Правительственные газеты негодовали. Эдгар каждый день раскладывал на столе перед Фридрихом новые газетные статьи, подчёркнутые красными чернилами.

— Опять о вас, сударь. Вы становитесь весьма известной фигурой.

Какой-то газетчик, затёршийся в их компанию, решил выдать тайну псевдонима Фридриха и расспрашивал младогерманцев:

«Не является ли вашим вождём тот барменский приказчик, который печатает свои нападки то анонимно, то под псевдонимом в брошюрах и журналах?»

Через неделю Бауэр показал Энгельсу большую статью, которую написал сам Руге в «Летописях». Руге положительно оценивал работу:

«Начало и конец книги обнаруживают склонность к образному языку и яркий огонь воодушевления. В изложении и критике шеллинговской философии господствует спокойствие и очень ясная позиция».

А Фридрих с Эдгаром сочиняли в это время комическую поэму. В ней они вывели своих врагов и друзей. И себя не забыли тоже.

Главным героем поэмы был Бруно Бауэр. Недавно по королевскому приказу его уволили из университета. Властям показалась слишком смелой его книга, критикующая современное богословие. В поэме безбожники во главе с Бруно боролись против святош и совершили революцию даже в аду.

— Что новенького сочинили сегодня? — заранее посмеиваясь, интересовался толстяк Мейен, редактор «Атенея». И ему читали записанные на обрывке счёта только что сочинённые строки:

А вот и Мейен вслед! Он обратил вниманье

Европы на себя — надежда вражьих сил,

Он в чреве матери Вольтера изучил…

А тот, что всех левей, чьи брюки цвета перца

И в чьей груди насквозь проперчённое сердце,

Тот длинноногий кто? То Освальд — монтаньяр!

Всегда он и везде непримирим и яр.

И лишь к единственной привержен каватине,

К той именно, где есть всего один рефрен:

«К оружью, граждане! Сплотитесь в батальоны!..»

Скоро строки из поэмы стали переписывать и читать на студенческих вечеринках.

И хотя Фридрих не был знаком с Марксом, он столько за эти месяцы наслышался о нём историй, легенд, что описал его в поэме самым отважным из грешников:

Кто мчится вслед за ним, как ураган степной?

То Трира чёрный сын с неистовой душой.

Он не идёт — бежит, нет, катится лавиной,

Отвагой дерзостной сверкает взор орлиный,

А руки он простёр взволнованно вперёд,

Как бы желая вниз обрушить неба свод.

1842 год. Весна — лето — осень

— От королей свободы не дождаться, каждый должен освободить себя сам, — говорили братья Бауэр. — Важно в собственном сознании отменить государство и церковь — только так сейчас станешь свободным.

И берлинские друзья Энгельса стали называть себя «Свободными».

Эта мысль: чувствуй себя свободным в своём сознании, и дело сделано — увлекла поначалу и Фридриха. Он даже напечатал о «Свободных» в газете корреспонденцию.

С Гуцковом и «Молодой Германией» Энгельс к тому времени уже порвал.

Под предводительством Эдгара Бауэра и толстенького Мейена, нагрузившись пивом, они бродили вечерами по улицам и кричали:

— Мы свободны, господа филистеры! Мы свободны!

Их скандалы развлекали полицию.

— Давайте переоденемся в нищих и пойдём в уличный поход, — предлагал Эдгар. — А когда окажемся рядом с церковью, покричим петухами или по-ослиному. Будем всячески доводить филистеров!

И Фридрих скоро понял: если каждый вечер устраивать балаганы и накачиваться пивом, сам превратишься в филистера — свободу завоёвывают не петушиными криками.

В Кёльне, в центре развивающейся Рейнской области, где уже строились заводы, а по реке ходили пароходы, с начала года стала выпускаться «Рейнская газета». И «Свободные» принялись активно с ней сотрудничать. За один только май у Фридриха были напечатаны статьи в четырёх номерах.

Книгу Энгельса о Шеллинге читали уже в Петербурге. Единомышленники Белинского готовили статью о ней в прогрессивных «Отечественных записках». А известный демократ, поляк Эдвард Дембовский, прочитав книгу, назвал автора одним из выдающихся философов современности.

Об авторе спорили. Издатель «Ежегодников» Руге познакомился с молодым русским революционером Бакуниным и решил, что автор книги — он.

«Прочти же брошюру «Шеллинг и откровение», она принадлежит перу одного русского, Бакунина, который сейчас живёт здесь. Подумай только, этот любезный молодой человек оставил позади всех старых ослов в Берлине», — написал Руге своему другу.

Узнав имя настоящего автора, он тут же отправил Энгельсу почтительное письмо, где называл его доктором философии и сообщал, что ждёт от него новых статей.

Фридрих послал ему статью, в которой сделал приписку:

«Кстати, я вовсе не доктор и никогда не смогу им стать; я всего только купец и королевско-прусский артиллерист. Поэтому избавьте меня, пожалуйста, от такого титула».

Уже после первых статей Маркса в «Рейнской газете» Фридрих понял, что не зря ходили о таком человеке легенды: настолько глубоки и точны были эти работы. Летом стали поговаривать о том, что Маркс становится одним из главных сотрудников газеты.

— Я послал в «Рейнскую» уже десяток статей, но почему-то он их не печатает, — ворчал Мейен.

«И я бы их не напечатал, — подумал Фридрих. — Одно напыщенное и скандальное фразёрство».

От «Свободных» он отходил всё дальше.

В августе и сентябре, последние месяцы перед увольнением из армии, он всё чаще задумывался о том новом, что почти не освещалось в германских газетах.

Из Парижа вернулся Гуцков и рассказал о существующих там коммунистических общинах немецких рабочих-эмигрантов. Ими руководил портной Вейтлинг. Гуцков упоминал ещё рабочего Шаппера и часовщика Молля. Эти рабочие люди уверяли в своих статьях, что через несколько веков человечеству будут незнакомы деньги, армия и нации. Их наивные идеи Гуцков высмеивал, но Фридриха они привлекли.

Шесть лет назад немецкие рабочие организовали в Париже «Союз справедливых». А этим летом тысячи рабочих бастовали в Англии. О рабочем движении, о коммунизме писал страстные статьи Гейне:

«Хотя коммунизм теперь мало обсуждается, тем не менее он тот герой, которому предназначена великая роль в современной трагедии».

Снова, как в Бремене, Фридрих чувствовал вокруг себя пустоту — посоветоваться, поделиться будоражащими мыслями было не с кем. Лишь один человек, которого он знал по статьям, Карл Маркс, притягивал его всё сильнее.

В октябре, возвращаясь из Берлина домой, Энгельс специально заехал в Кёльн, чтобы с ним встретиться.

Маркса в тот день в Кёльне он не застал.

1842 год. Октябрь — ноябрь

Дома Фридрих пробыл недолго. В первое же воскресенье он не пошёл вместе с семьёй в церковь, и вечером у него состоялся крупный разговор с отцом. Разговор происходил в кабинете, при плотно закрытых дверях.

— Ходят слухи, что ты печатаешь в газетах ужасные вещи. Я, правда, не читал их, не знаю. — Отец был взволнован и опечален одновременно. — Я боюсь, что ты забыл историю капитала нашей семьи, и вынужден напомнить тебе её. — Отец помолчал немного. — Твой прадед, Йоганн, выбиваясь из сил, откладывал гульден к гульдену. Дед Каспар уже был человеком в обществе известным, завещал нам капитал, благодаря которому нас и уважают всюду. Ты лежал в колыбели, сын, а я уже мечтал, как ты вырастешь и встанешь рядом со мной. Как вместе мы умножим капитал и наша фирма станет известной во всём мире. Чтобы нас узнавали в любой цивилизованной стране: «О, это те самые Энгельсы!»

— Скажи, отец, а где похоронили того ребёнка… помнишь, он ещё кашлял, когда ты привёл меня в первый раз на фабрику? Я бы хотел положить цветы на его могилу.

Отец с горечью усмехнулся.

— Знаю, в чём ты хочешь меня упрекнуть. Между прочим, на нашей фабрике условия намного лучше, чем на других в Бармене. И поэтому рабочие трудятся старательнее. А те разрушительные идеи, которых ты нахватался в Берлине, быстро улетучиваются, как только человек становится взрослым и постигает, что ему надо содержать дом, кормить семью и оставить кое-что своим детям. Слава богу, эти идеи пока ещё не доходят до Вупперталя.

Энгельс-старший взглянул на сына. Фридрих молчал.

— Я буду говорить с тобой открыто. Я не хочу, чтобы знали, что у старосты церковной общины сын безбожник. Всем нам будет спокойнее, если ты будешь жить не в Бармене, а, скажем, в Манчестере. Там в нашей фирме освободилось место конторщика. Опять же и компаньоны прекратят свои делишки за моей спиной, если их станешь контролировать ты.

16 ноября

По дороге в Англию Энгельс снова заехал в Кёльн.

Он поднялся по полутёмной лестнице на третий этаж и открыл дверь редакции «Рейнской газеты».

Он узнал Маркса сразу, хотя никогда не видел прежде. В Берлине Фридрих часто слышал о его крупной голове и чёрных смоляных кудрях…

Маркс посмотрел на вошедшего, кивнул, указывая на стул, и снова вернулся к груде типографских листов, над которыми сидел. Пробежав текст глазами, поморщился, вычеркнул строку, отмеченную красным. Только после этого встал и протянул руку.

— Простите меня, но надо срочно сдавать номер… У вас ко мне дело?

— Я Энгельс из Бармена, — отрекомендовался Фридрих. — Подписываюсь псевдонимом «Освальд». Приехал с вами познакомиться.

Маркс взглянул на него с удивлением.

— Освальд — друг Бауэра и берлинских «Свободных»?

Хотя Фридрих от «Свободных» уже отошёл, но решил воздержаться от объяснений. Это могло показаться скороспелым предательством прежних друзей. И он согласно кивнул.

— Очень хорошо, что вы здесь. Скажите, а как вы относитесь к их идиотским скандалам? — неожиданно спросил Маркс.

— Не одобряю.

— Что ж, по крайней мере, в этом мы с вами сошлись.

— Но «Свободные» ведут пропаганду передовых идей, — попытался защитить их Фридрих.

— Ничего они не ведут. Они лишь болтают об этих идеях, засыпали меня нелепыми статьями и требуют, чтобы я их немедленно напечатал. Мне же приходится каждый день бороться с цензором, с владельцами газеты. Одна ошибочная статья — и газета будет навсегда закрыта. А что поделывают братья Бауэр там, в Берлине? Я возлагал надежды на старшего, на Бруно, думал, хоть он придаст борьбе серьёзный характер…

Разговор продолжался, и Фридрих понял, что Маркс по-прежнему объединяет его со «Свободными».

— Есть важное дело, а есть лишь крики об этом деле — и путать их преступно. Так и сообщите в Берлине своим друзьям.

— Я еду не в Берлин, а в Манчестер, в Англию.

— Зачем же я тогда всё это на вас обрушил! — Маркс улыбнулся. — Да-да! Мне говорили, что в Берлине вы проходили военную службу… — Он на секунду задумался. — А то, что вы едете в Англию. — это прекрасно. У нашей газеты будет там собственный корреспондент, если, конечно, вы согласитесь посылать мне статьи после всего, что я сказал сейчас о «Свободных».

— Я вышлю их вам непременно, как только осмотрюсь.

— Отлично! — Маркс протянул руку в знак прощания и вновь сел за стол, заваленный типографскими листами.

Оказавшись на улице, Фридрих яростно ударил кулаком по стене дома.

Не таким он представлял первый разговор с Марксом.

Найти наконец настоящего, родственного по духу человека и держаться с ним таким идиотом!

Хотелось снова подняться по лестнице и поговорить с Марксом не торопясь, о многом посоветоваться. Энгельс был уверен — их отношения сразу стали бы дружескими.

Но было поздно.