6 subscribers

По Лондону распускают странные слухи. Достоверно-де известно, что, когда Мор был канцлером, он брал взятки. И что, следовательно

По Лондону распускают странные слухи. Достоверно-де известно, что, когда Мор был канцлером, он брал взятки. И что, следовательно, его честность и неподкупность — всего лишь легенда.

От Мора требуют объяснений. Получил он от одной дамы деньги и перчатки?

— Да, — отвечает Мор. — Перчатки я оставил себе, это верно. Мне не хотелось оскорбить отказом женщину, она их сама вязала. А деньги не взял — и это легко проверить.

— Допустим, — говорят ему. — Но золотую чашу дорогой чеканной работы, которую вам преподнес один джентльмен, вы оставили у себя, мы это знаем точно.

— Верно, — отвечает Мор. — Оставил. Она очень красивая. Но я дал дарителю чашу значительно более дорогую. Тому есть свидетели. Можете вызвать в суд и человека, с которым я обменялся подарками. Он живет неподалеку, много времени это не займет.

— Святая правда, — подтверждает джентльмен. — Та чаша, которую мне подарил Мор, — вот она перед вами, господа судьи, — намного дороже моей.

Все? Нет. У суда есть сведения, что Мору преподнесли еще один кубок и что сэр Томас решил дело в пользу дарителя.

— Да, — подтверждает Мор. — Было. Только кубок я получил не до процесса, а значительно позже, в качестве новогоднего подарка.

— Но ведь это, — отвечают ему (и как юристу сия должно быть Мору хорошо известно), — не является смягчающим обстоятельством. Следовательно, вы признаете себя виновным?

— Нет, почему же? Вы просто не дали мне закончить, — говорит Мор. — Кубок я взял. И велел наполнить его вином. Затем я выпил за здоровье дарителя — он был человек честный и угодил в тюрьму по навету клеветника. Кубок наполнили вином еще раз: дарители выпил за мое здоровье. А затем, вежливо поблагодарив, я вернул ему его подарок.

Свидетели это подтверждают.

Дело кончается ничем.

2

Одновременно выдвигаются два новых обвинения.

Королю докладывают: в Кентербери нашла себе приют Элизабет Бэртон, бывшая служанка некоего Томаса Кобба. Та самая, что приобрела известность как ясновидящая, чуть ли не как святая.

— Ну и что же? — спрашивает король.

— Эта самая Бэртон, которой оказывали покровительство многие высокопоставленные отцы английском церкви, сейчас яростно выступает в защиту папства! И она даже имела дерзость пророчествовать, что, если король расторгнет свой брак с Екатериной и женится вторично, он долго не проживет. Не проживет и месяца.

Генрих не слишком суеверен и не очень-то склонен придавать значение бредням всяких кликуш. К тому же со дня пророчества минуло уже восемь месяцев. Он жив, здоров, а его супруга собирается подарить ему и Англии наследника (о том, что это снова может быть наследница, он не хочет и думать, хотя именно так оно и будет). И все-таки ему как-то не по себе. Он становится еще более серьезным, когда Кромвель тихо, но, как всегда, внушительно поясняет: монахиня высказывает вслух то, чего многие желают. Она — своего рода глас противников политики его величества. Смотрите: ее сделали монахиней не где-либо, а в знаменитом Кентербери. Ей покровительствует некий доктор богословия Бокинг. Он и другие приложили немало усилий, чтобы слава о «святой девушке из Кента» распространилась по всей Англии. Чуть ли не толпами отправляются к ней жаждущие исцелиться, и ее неистовым прорицаниям придают все больше веры.

3

Противники его политики? Таковых в Англии не должно быть! Вопрос о том, что страна порывает с папством, уже решен. Папы вообще нет, есть только «римский епископ». Значит, надо выбить дурь из голов тех, кто смеет ему противостоять. Еще лучше — снять им вообще головы, чтоб другим неповадно было.

— Тем более, — поддакивает Кромвель, — что в стране неспокойно. Далеко не всех устраивают новые порядки. Король, говорят, в руках злых советников, еретиков, которые вовлекли его в борьбу со святой католической церковью. Кто знает, не явится ли графство Кент центром открытого мятежа, не поднимутся ли против короля возбужденные речами и пророчествами этой Бэртон, противники реформации?

— Под суд! — кричит король. — Немедленно под суд. И монахиню и тех, кто ей покровительствует!

— А известно ли его величеству, — по-прежнему тихо говорит Кромвель, — что, кроме епископа Фишера, в тайной связи с Бокингом и, следовательно, с Бэртон состоит сэр Томас Мор? Во всяком случае, не составляет тайны, что Томас Мор полтора года назад вел с ней долгую беседу.

Это еще не все. Он, Кромвель, недавно выпустил книгу, в которой объяснял политику Генриха и утверждал, что она единственно правильная. Но вот — и он протягивает королю — другая книга. В ней резкая критика политики его величества. В ней говорится, что эта политика вредна и опасна. Кто хоть когда-нибудь читал книги Мора, вряд ли может сомневаться в том, что только он может быть ее автором.

Король листает книгу. Да, стиль Мора местами подделан неплохо. Встречаются в чуть видоизмененной форме истинные его изречения и мысли, высказанные в других сочинениях — здесь им придан соответствующий смысл.

Надо отдать должное Кромвелю. Он старается Он очень старается.

Теперь, пожалуй, можно возбудить против Мора дело по обвинению в государственной измене. Но как все-таки доказать, что он опубликовал эту книгу?

Мор не отрицает: он действительно беседовал с «чудотворицей» из Кента. О ней говорили, что она занимается чудодейственными исцелениями, и он не мог не заинтересоваться подобным явлением. И убедился, что все это ерунда, что она душевнобольная. Тем более странным является обвинение, что он может хоть каким-то образом верить ее прорицаниям и поддерживать ее. Все это выдумки, и у его врагов нет и не может быть никаких доказательств.

Книга?

На таком жалком английском Томас Мор не пишет! Верно, кое-где его стиль подделан более удачно, но вообще-то фальшивка осталась фальшивкой. И он готов это доказать в любом суде.

5

Имя его еще настолько высоко ценится, что даже обласканный королевскими милостями архиепископ Кранмер, рискуя вызвать гнев короля, высказывается против привлечения Мора к суду. И называет обвинение необоснованным. Объявить государственным преступником человека, который был много лет одним из самых близких советников короля? Хорошо ли это будет? Государственным преступником — человека, написавшего «Утопию»? Эту забавную и занятную книгу, которая приобрела такую известность!

Разговор происходит в присутствии Кромвеля. Приемистый, коротконогий, с лицом бульдога и холодной душой карьериста, он достает из ящика книгу (она все еще не вышла на английском языке) и, медленно переводя, читает:

«Если какой-нибудь правитель вызывает у своих подданных такое презрение или ненависть, что может удержать их в повиновении, только действуя оскорблениями, грабежом и конфискацией и доводя людей до нищенства, то ему, конечно, лучше будет отказаться от королевства, чем удерживать его такими средствами… — Он переворачивает несколько страниц и продолжает: — Пусть бог накажет меня, если я обнаружил хотя бы в одном из современных государств какие-нибудь следы права и справедливости».

Читали ли вы «Утопию», милорд? Может быть, вы тогда помните и это место: «При неоднократном и внимательном созерцании всех процветающих ныне государств я могу клятвенно утверждать, что они представляются не чем иным, как неким заговором богачей, ратующих под именем и вывеской государства о своих личных выгодах…»

Кромвель знает, что подливает масло в огонь. Но в этом-то как раз его цель. Он знает, что делает.

Генрих VIII становится багровым. Его маленький рот перекошен, заплывшие глазки готовы, кажется, выскочить из орбит.

Кранмер молчит. Что еще ему остается делать?

6

И все же, несмотря на все старания Кромвеля, парламент, который, казалось, так старательно исполнял все королевские прихоти, на сей раз противится Генриху. Он считает вину Мора недоказанной. Он не может всерьез принять версию о соучастии Мора в деле кентской монахини. И дает свое согласие на билль, осуждающий Бэртон и еще шестерых лиц только при том условии, что из списка будет вычеркнуто имя Томаса Мора.

…Борьба продолжается. Когда старшая дочь Мора, любимая Мэг, стала целовать и поздравлять отца, Мор с грустью посмотрел на нее.

— Отложить дело — не значит его отменить, — сказал он.

Несколько мыслей из предъявленной ему фальшивки он однажды высказал королю. Только ему, никому больше. От кого же узнал об этом тот, кто изготовлял памфлет?

Король хочет его гибели. Король и королева — его прямые враги. Это теперь ясно.

7

Приятель Мора, крупный торговец Бонвизи, предлагает помочь ему уехать из Англии.

— Парламент один раз вас защитил, — говорит он. — Стоит ли испытывать судьбу вторично?

— Я остаюсь, — отвечает Мор.

8

— Вы же не написали, — говорит ему Мэг, — ни строчки, направленной лично против короля. За что вас преследуют?

— Я писатель, — отвечает Мор. — Видишь ли, Мэг, чтобы попасть в немилость к королю, вовсе не обязательно открыто выступать против него.

9

В тиши своего кабинета Генрих обдумывает создавшееся положение. Следует надеяться, что это в последний раз в его царствование парламент посмел не выполнить волю монарха. Нет, он не распустит его. Зачем идти против традиции? Зачем вызывать недовольство?

Надо сделать иначе: лишить парламент какого-либо значения. Еще немного, и он, Генрих, будет еще более богат и, следовательно, почти независим от парламента. Зависеть от него — и еще как — будут члены парламента. Все эти толстосумы и сельские джентльмены, наживающиеся на овечьей шерсти, думают только об одном: как бы еще приумножить свои богатства. Он предоставит им эту возможность. Отныне это будет зависеть от него, кому дарить и продавать те земли, что он отнимет у церкви.

Ну, а что касается Мора, то его молчаливый протест будет сломлен.

Вторично король не промахнется. Либо Мор признает его волю, либо он умрет.

А ведь этот человек, если бы только захотел, мог бы купаться в золоте!

10

Духовенство предлагает Мору в дар значительную сумму денег.

Мор отказывается ее принять.

11

Подданным английского короля объявляется: его величество позаботился о переустройстве церкви. А также о целом ряде других дел.

Решение короля закрепляется новыми законами, со ставленными в решительных тонах. Это услужливо делает новый канцлер, Одли.

Итак, сначала новый закон о престолонаследии.

Он подтверждает королевские права Анны Болейн и ее потомства. И билль, согласно которому все должны принести присягу верности этому закону. Король признается единственным властителем страны — светским и духовным. Все его подданные обязаны отречься от папской власти и дать соответствующую клятву.

Март 1534 года.

Каждый подданный персонально должен произнести эту клятву в присутствии особой комиссии. А тот, кто не захочет это сделать, тот, кого не устраивает весь закон или какая-нибудь его часть, будет рассматриваться как враг, как государственный преступник.

Одновременно в стране усиливается и кровавое законодательство, направленное против нищих и бродяг. Уже по акту 1530 года бродяг наказывали плетьми и заключали в тюрьмы. Теперь закон таков: тому, кто вторично попадается в бродяжничестве, отрезают половину уха. На третий раз он должен быть казнен как тяжкий преступник и враг общества.

Бедность и вольномыслие — в колодки. Богатству, лицемерию, ханжеству, рабской приниженности — почет!

12

13 апреля 1534 года Мора вызывают в специальную комиссию. Собственно говоря, в письме, которое ему было вручено за день до этого, его приглашал посетить дворец в Ламбете только архиепископ Кранмер. Но король вовремя позаботился, чтобы при разговоре присутствовали еще двое: Кромвель и герцог Суффолк.

Свидание назначено на одиннадцать часов. В десять — Кранмер уже успел облачиться в свою роскошную лиловато-синюю шелковую рясу — он получает запечатанный пакет от короля: его преосвященству будет, наверное, легче вести разговор в присутствии еще двоих свидетелей.

Архиепископ Кранмер

Это означает одно: король знает о тайной симпатии Кранмера к Мору. И принимает все меры, чтобы Кранмер вел чисто официальный разговор.

Он длится долго, этот разговор. В основном это диалог между Кранмером и Мором. Кромвель и Суффолк не вмешиваются. Их долг — слушать и обо всем донести королю.

…Здесь, в Ламбете, Мор когда-то провел незабываемые годы во времена Мортона. Теперь сорок лет спустя он сидит в бывшем кабинете Мортона перед людьми, из коих по меньшей мере один его смертельный враг. И он должен слушать осторожные речи скованного присутствием соглядатаев Кранмера, пытающегося уговорить сделать то, что противоречит его, Мора, убеждениям. И вновь объяснять свою позицию, твердо зная, что каждое неосторожное слово будет ему тут же поставлено в вину. Твердо зная, что Кромвель только и ждет, чтобы он высказал мысли, осуждающие короля или его политику.

Но Мор и не думает об этом говорить. Спокойно выслушивает он Кранмера, спокойно читает покрытый четкой вязью букв пергамент с текстом присяги — может быть, сэр Томас Мор, ведущий отшельнический образ жизни, не имел возможности раньше с ней ознакомиться?

Неспешно возвращает он документ Кранмеру.

— Я ничего не могу возразить, — говорит он, — против присяги в верности новому закону о престолонаследии. Я готов подписать ее, но я не могу подписать клятву, отрицающую власть папы.

Иными словами, он против реформации.

Почему? Мор не вдается в подробности. Все равно его здесь не поймут. Он говорит просто:

— Это не согласуется с голосом моей совести. Вот так: мне это запрещает совесть.

(Посмеет ли король осудить его за то, что относится к вопросу совести? И на основании какого закона?)

Это единственно возможная позиция в борьбе. Но одновременно и принципиальное убеждение Мора. Никто не имеет права вмешиваться во внутренние убеждении другого человека, тем более насильно навязывать ему свои. Тот, кто это делает, — неприкрытый тиран.

13

Мора продолжают уговаривать. Не хочет же он противопоставить свое мнение «мудрости всей нации»? Мнению парламента и совета королевства? Наконец речь идет о законе, утвержденном, как и полагается, парламентом. Все подписали этот акт, во всяком случае, огромное большинство. Считает ли себя сэр Томас Мор умнее всех? Наконец он просто обязан исполнить свой долг подданного, обязан выполнить закон.

— Нет, — отвечает Мор. — Это противоречит моим взглядам. Я не могу и не хочу вступать в сделку со своей совестью.

До сих пор молчавший герцог Суффолк взрывается:

— Вы навлекаете на себя гнев короля. Это может вам стоить жизни.

Мор отвечает ему то же, что уже однажды сказал герцогу Норфолку, когда тот, узнав, что Мор хочет сложить с себя полномочия канцлера, уговаривал его смириться перед королем:

— Вполне возможно, ваша светлость. Но какая, собственно, разница, если я умру немного раньше вас.

14

Кранмер своей архиепископской властью решает: Томас Мор, очевидно, еще не вполне подготовлен к принятию клятвы. Пусть он еще подумает. В тиши аббатства Вестминстер.

И пытается, к своей чести, уговорить короля, чтобы Мору в виде исключения разрешили принести ту клятву, на которую он согласен.

Король выслушивает его. Отпустить Мора, когда упрямец из Челси теперь у него в руках? Отпустить человека, не подчиняющегося теперь не просто ему, Генриху, а закону? За простака, что ли, считает его Кранмер?

Четыре дня спустя Мора препровождают в Тауэр. Крестный путь Томаса Мора продолжается.