11 subscribers

…Миновали невысокую часовенку Николаевского моста. Проезжающие крестились возле нее; некоторые, сходя с экипажей, кланялись. Изв

…Миновали невысокую часовенку Николаевского моста. Проезжающие крестились возле нее; некоторые, сходя с экипажей, кланялись. Извозчик свернул и покатил по набережной Васильевского острова, вдоль ряда двухэтажных домов. Стучали по булыжникам железные шины колес, поскрипывали рессоры. На Неве стояли суда — с трубами и свернутыми парусами. Вдоль берега тянулись дебаркадеры, низенькие деревянные домики с окнами у самой земли и спасательными кругами на стенах. Чугунные тумбы отделяли тротуар от пологого спуска к воде. Громыхая, снизу поднимались телеги; мужик в красной жилетке и выпущенной белой рубахе монотонными движениями черпал ведром воду, выливал в бочку.

— Вот, барин, — сказал извозчик, — угол набережной и Седьмой линии.

Молодой человек, сошедший с пролетки, был в инженерной форме — совсем еще новой, не обмявшейся. По тому, как он поглядывал то на рукава, то на брюки, видно было, что носит ее всего несколько дней. Он нашел нужный дом и дверь, постучал. Слуга со строгим лицом возник на пороге.

— Господин действительный статский советник изволит принимать по субботам с двух до четырех часов пополудни.

— Доложите ему, что инженер-механик Шухов срочно просит.

Слуга ушел в глубину большой квартиры, вернулся:

— Пожалуйте…

Навстречу, прихрамывая, размахивая руками, шел человек, которого Шухов до этого видел всего лишь несколько раз в стенах Московского технического училища. Студенты перешептывались за его спиной.

— Чебышев…

— Великий математик…

— Почетный член педагогического совета…

— Академик Петербургской и Парижской академий наук…

— Французы с большим разбором принимают в свою академию иностранцев. Всего восемь таких. Чебышев среди них…

Чебышева сопровождал обычно директор училища Виктор Карлович Делла-Вос. Казалось, невероятно огромная дистанция отделяет всемирно известного ученого от скромного студента. И вдруг…

Шухов сел, осмотрелся. Небогато. На гладком письменном столе два односвечовых подсвечника, бронзовое пресс-папье в виде коня. Несколько стульев с прямыми ножками, деревянными, с плавным изгибом спинками и бело-зеленой полосатой обивкой. Роскошью и не пахнет. О Чебышеве говорят, что он на личные нужды деньги тратит неохотно, зато на модели не жалеет. И верно, под стеклом вдоль стен — паровозики, мельницы, кораблики и множество механизмов. Все это блестит в ясном свете майского петербургского утра.

— Обычно посетители приходят, чтобы изложить свою просьбу, — начал смущенно Шухов. — Но у меня никакой просьбы. Виктор Карлович, узнав, что я еду в Петербург, сказал, чтоб я воспользовался случаем и зашел к вам. Вы хотели говорить со мной.

— Он предупредил, о чем?

— Нет.

Чебышев сел по другую сторону стола и, подперев подбородок кулаком, ероша седые бакенбарды, стал внимательно разглядывать Шухова. Тот опустил глаза, юношеское, с нерезкими еще чертами лицо покрылось краской.

— Так, — сказал Чебышев. — Судя по недавно надетой форме, курс вашего обучения закончен. Чем намереваетесь заняться, господин инженер-механик?

Шухов вынул из кармана бумагу, протянул собеседнику.

Чебышев развернул глянцевитый лист, глаза его быстро побежали по строчкам, выписанным черной тушью.

«Мая 8 дня 1876.

Господину инженер-механику Императорского технического училища Владимиру Шухову.

В настоящем мае месяце отправляются в командировку в Америку профессора: Ф.Е. Орлов, П.П. Панаев, А.И. Эшлиман, инженер-механики В.А. Малышев и Д.И. Советкин для изучения Филадельфийской выставки и ознакомления с более известными заводами, фабриками и искусственными сооружениями…

С целью содействия означенным лицам по собиранию научных материалов для отчетов, а равно для составления по их указаниям чертежей интересных в техническом и чисто научном отношениях предметов я вошел с ходатайством о прикомандировании… трех техников, окончивших с успехом курс в Императорском техническом училище… в полной уверенности, что означенная поездка молодых людей принесет как им самим, так и училищу несомненную пользу. В заседании педагогического совета, состоявшегося 30 истекшего апреля, Вы избраны в число обозначенных трех лиц, а посему, считая для себя приятным долгом сообщить Вам об этом, покорно прошу письменного ответа в возможной скорости о том, желаете ли Вы воспользоваться предоставленным Вам правом.

Д и р е к т о р».

— И как же, — Чебышев вернул юноше бумагу, — желаете ли вы воспользоваться?

— Я сначала колебался, — произнес ШухоЕ. — Уезжать на год, знаете ли, нелегко. Но Виктор Карлович сказал мне, что никогда бы он не то что директором училища не стал, а просто сколько-нибудь сносным инженером, если бы в молодости не проработал на одном из французских заводов целый год простым рабочим. И вот я еду в Филадельфию. Товарищи мои прямо из Москвы отправятся в Варшаву, в канцелярии генерал-губернатора получат деньги и заграничные паспорта. А у меня в Петербурге родители, я заехал попрощаться с ними. Затем тоже еду в Варшаву, и оттуда все вместе в Гамбург, на корабль.

— Вы хотите стать инженером?

— Я уже им стал. — Шухов пожал плечами.

— Буду краток, — продолжал Чебышев. — Я видел ваши студенческие работы. Они посвящены прикладным темам, но редко мне приходилось встречать за долгую преподавательскую практику более удачное использование математики, более глубокое понимание связи ее с технологией. И я убедился, что вы по природе своей, по складу мышления не практик. Математик — вот вы кто, господин инженер-механик. Я хотел видеть вас, чтобы предложить сотрудничество. Ассистент профессора прикладной математики Петербургского университета. Устраивает вас? Жалованье — триста рублей, содержание — двести рублей. Итого — пятьсот рублей в год. Ну и работа со мной — смею надеяться, неплохим математиком — тоже честь.

«Наверное, в устах обычного человека это звучало бы как хвастовство. Но математика приучает к точным оценкам, в конце концов даже собственных свойств». Такие мысли пронеслись в голове молодого инженера, а Чебышев между тем продолжал:

— Вы полагаете: «Я еду изучать инженерное искусство — зачем же мне математика?». И я в свое время бывал за границей, изучал промышленное производство на различных заводах. И среди моих работ есть такие, как «Об одном механизме», «О зубчатых колесах». И мой параллелограмм[1] для паровой машины везете вы на выставку. Тем не менее я предпочитаю оставаться в области теории. Быть практиком — это значит загромождать свой мозг множеством проблем, связанных с конкретным выполнением того или иного предложенного математикой способа. Я этого не хочу. Меня интересует метод, а не его конструктивное воплощение. Если вы не примете мое предложение, вам придется решать промышленные задачи, но при этом учить рабочих преодолевать сопротивление сомневающихся и просто врагов, заботиться о качестве материалов, искать в своих решениях не самое лучшее, а самое дешевое…

Разгорячась, припадая на левую ногу, Чебышев ходил вокруг стола; гладкие его волосы растрепались, он размахивал руками от волнения, шепелявил.

— А если использовать математику для того, чтобы находить и самое лучшее, и самое дешевое решение? — робко спросил Шухов.

Чебышев, успокоившись, сел вновь за стол.

— Не знаю. Я очень люблю математику, и все другие занятия по сравнению с ней кажутся мне менее достойными. Это, конечно, мое личное ощущение, у вас могут быть совсем иные взгляды. Одно бесспорно: истинный математический талант — редкость большая. У вас, мне кажется, он есть, и было бы жаль, если бы вы не дали ему развернуться. Отложим на год завершение нашего разговора. Вернетесь — милости прошу ко мне для окончательного ответа. Не забывайте об этом и все, что вы там увидите, оценивайте с точки зрения ответа, который вам предстоит дать.

— Не забуду, — сказал Шухов.

…Он шел по набережной, разглядывая игру бликов на холодной воде, дымки из труб пароходов, в ушах его стоял пронзительный, сердитый прощальный возглас академика: «Вы — математик!» А в душе своей он искал немедленного ответа. Принять предложение? Тихий кабинет, жизнь среди формул. Это своего рода уход от реальности. Или же действительно преодолевать все те трудности, о которых говорил Чебышев, — но зато живая деятельность. Что лучше? Посмотрим, каково это — люди, заводы, машины. Год впереди. «Летом 1877 года я вернусь на родину с готовым решением».

«Прошу вашего совета»

Североамериканская республика праздновала столетие своего существования.

Изо всех окон высовывались полосатые, с тринадцатью звездами флаги. Бухали колокола, в небе взрывались петарды. Тротуары заполнил народ: принарядившиеся горожане в широкополых шляпах, сюртуках и круглых панталонах, негры, дети с длинными локонами.

Возле столба, на фонаре которого была надета поразившая Шухова огромная шляпа, стояла неподвижно группа индейцев в меховых, узорами расшитых костюмах. По мостовой шли части Национальной гвардии, солдаты, моряки. Чуть ли не половину каждого полка составляли музыканты.

От гула огромных барабанов, звона литавр, рева труб у Шухова слегка закружилась голова. К тому ж последние дни стояла нестерпимая жара. Шухов потянул своего спутника за рукав.

— Сейчас, сейчас, — не поворачиваясь, сказал гот. — Военные уже прошли, начинается шествие клубов и обществ. Да вот посмотрите, Орден храмовников идет. Ну где вы еще такое увидите…

Вслед за ушедшими войсками двигались люди в ярко-синих тогах, с огромными красными крестами на груди, высоких ботфортах, треугольных, с перьями, шляпах. На боку каждого покачивалась шпага, через шею был переброшен масонский знак.

— Да, — воскликнул Шухов, — такого действительно не увидишь!. И все-таки надо идти. Выставка ведь не закрыта; сегодня моя очередь давать объяснения у стендов нашего училища.

Спутник Шухова вздохнул и пошел рядом.

Человека этого звали Александр Бари. Инженеры из России познакомились с ним совсем недавно в Бостоне, куда отправились осматривать знаменитый Массачусетский технологический институт.

В гидравлической лаборатории к ним подошел черноглазый, черноволосый молодой человек.

— Счастлив слышать русскую речь, господа! — воскликнул он. — Счастлив видеть здесь своих соотечественников! Позвольте представиться — Александр Бари, приехал знакомиться с американской промышленностью. Сейчас на правах вольнослушателя посещаю лекции и лаборатории института.

Вечером Александр Бари пришел в отель к русским инженерам. А через несколько дней занятия кончились, и он перебрался в Филадельфию к соотечественникам. Общительный, легко сходящийся с людьми, он вызвал к себе всеобщее расположение. Маленькая группа охотно приняла его в свою компанию. Шухову казалось, что Бари старается сблизиться с ним больше, чем с остальными. Может быть, потому что они люди почти одного возраста? Конечно, с пожилыми профессорами ему говорить не о чем. Но есть и другие выпускники…

Шухов и Бари перешли высокий Честнетский мост. Под деревьями обширного Фермоунтского парка было не так жарко — да и от озерца, вокруг которого расположились причудливые здания выставки, веяло прохладой. В обширном здании для машин было сравнительно пусто: сегодня люди больше интересовались тем, что происходит на улицах. Чуть-чуть подрагивал пол. Это работал самый мощный (1400 лошадиных сил) двигатель в мире — паровая машина механика Джорджа Карлисса. Гудел гигантский вентилятор. Шухов приколол на грудь значок Русского отдела выставки и подошел к стендам Московского технического училища. Здесь была небольшая паровая машина с регулятором конструкции Чебышева, продольно-строгальный станок — изделие завода при училище, — чертежный прибор, инструменты для обучения столярному и слесарному делу, учебные пособия, модели механизмов…

— Владимир Григорьевич, — сказал неожиданно Бари, — я хочу с вами посоветоваться.

— Пожалуйста, — Шухов удивленно поднял брови.

— Я хочу по возвращении в Россию стать коммерсантом, основать какое-нибудь промышленное предприятие. Отец мой, бедный торговец, оставил мне совсем немного денег, и правильный выбор — это для меня сейчас вопрос всей жизни. Или разбогатеть, или потерять то немногое, что имею. Я обращаюсь к вам за советом — подсказать, в какое производство разумнее всего вложить деньги?

Шухов задумался. Перед ним такой проблемы возникнуть не могло. Деньгами он не располагал и приобрести их не стремился. Мысли его шли совсем в другом направлении.

— Ну, займитесь текстилем, — сказал он наконец. — Сейчас у нас, я знаю, строится много фабрик.

— Вы не коммерсант! — Бари огорченно махнул рукой. — Неужели вы думаете, что с ограниченными средствами я смогу сколько-нибудь долго продержаться в борьбе против Морозовых? Или Прохоровской, Никольской мануфактур? Они спокойно отнесутся к появлению конкурента? Нет. Мгновенно разоренный, я буду выброшен за борт деловой жизни. Нравы там жестокие, жалости в делах не бывает. Мне нужна такая область деятельности, которой до сих пор никто не занимался, но потребность в ней существует огромная. Более того, для нее не должны требоваться рабочие очень высокой квалификации, однако производство должно быть достаточно сложным — иначе каждый сможет им заниматься. Как видите, требования весьма противоречивые.

— Право, не знаю, что вам на это ответить…

«Вы отличный инженер!»

— Мистер Шухов! — разнеслось вдруг по огромному залу.

Быстрой походкой к Шухову подошел загорелый, крепкий человек с большими распушенными усами.

— Мистер Прентис! — Шухов удивленно пожал протянутую руку. — Что вас сюда привело?

— Ваши инженерные способности. Конструкторы завода Болдуина, которых я попросил оценить вашу идею, сделали это. Закончив подсчеты, они сообщили мне, что идея превосходна. При большей прочности стенок потребуется меньше материала, а изготовление будет дешевле. Позвольтэ еще раз пожать вашу руку.

И американец принял торжественный вид.

— Надеюсь, вы в праздник разыскивали меня не за этим? — сказал Шухов, когда церемония рукопожатия кончилась.

— Мистер Шухов, мы, американцы, живем под девизом время — деньги. Я не стал ждать окончания праздников, узнал на заводе, где можно вас найти, и явился сюда, чтобы предложить вам место в своей конторе.

Шухов долго ничего не отвечал, взял в руки модель чебышевского механизма, пальцами стирая с нее пыль. Шумела вода — в отделении гидравлических машин заработали, наполняя бассейн, трубы. Бари внимательно, с каким-то странным выражением глядел на Шухова. Будто он начал наконец догадываться, в чем решение давно мучившей его задачи.

Лицо американца стало выражать нетерпение.

— Мистер Прентис, — Шухов вздохнул, положил параллелограмм на место, — глубоко ценю доверие, которое вы оказали мне, начинающему инженеру. За предложение ваше благодарю и отказываюсь. Если я, как вы говорите, способный человек, то и родной стране смогу принести пользу.

— Но я буду вам хорошо платить. В старушке Европе люди столько не зарабатывают.

— Не все можно измерить деньгами…

— Мне жаль, мистер Шухов. — Прентис не стал тратить время на уговоры. — В Америке каждый придерживается другого правила: я никому ничего не должен. Но мы умеем ценить и чужие убеждения. Желаю удачи!

Он повернулся и быстрой, упругой походкой человека решительного, знающего цену минуте, направился к выходу. Дела, дела…

«Я и не собираюсь работать в нефтяной промышленности»

— Чем вы его так пленили? — живо спросил Бари.

— Я отверг его проект и предложил свой.

— Расскажите…

— Тут особенно-то и рассказывать нечего. Мы проходим сейчас практику на паровозостроительном заводе Болдуина.

— Знаю, корпуса в самом центре Филадельфии.

— Вот именно. Я работаю в чертежном бюро. Несколько дней назад пришел этот мистер Прентис с заказом на резервуар для нефти. У него небольшой нефтяной участок на границе штатов Пенсильвания и Огайо. На заводе есть цех, клепают котлы, так что он принимает и такие заказы. Прентис принес эскизы; мне поручили сделать из них рабочие чертежи. На эскизах резервуар был прямоугольной формы, с балками, усиливающими стены. Я при нем подсчитал нагрузки и тут же предложил ему экономию времени, денег, материалов. Он очень удивился, когда я объяснил ему, что резервуар выгоднее сделать не прямоугольным, а круглым, ибо в круглых конструкциях нагрузки распределяются более равномерно. «Соглашайтесь, — сказал я, — и чертежи будут готовы очень быстро». Он колебался, я же настаивал на своем. Почему — еще и сам не могу понять.

Ну что мне за дело до того, сэкономит мистер Прентис деньги или нет! Но есть какая-то профессиональная гордость, есть в нашем, казалось бы, сухом деле огромные творческие возможности, которые хочется раскрыть как можно полнее. Наконец Прентис сдался, но все-таки сказал, что попросит опытных конструкторов проверить мои утверждения, добавив, что от результатов проверки будет зависеть моя инженерная репутация. Вот тут-то мне стало не по себе. И знаю, что прав, а страшно. Ведь моя инженерная репутация не принадлежит только мне лично. Это и репутация Московского технического училища…

— Я слышал, как отзывался об училище доктор Ранкл, директор Массачусетского технологического института, — перебил Бари. — Очень высоко. А институт этот ведь считается лучшим в Америке, и выпускникам его оказывают решающее предпочтение при приеме на работу.

— Конец этой истории прошел на ваших глазах.

— Так вы рассчитываете принять предложение Чебышева и стать математиком-теоретиком?

Шухов как-то рассказывал Бари об этом.

— Вряд ли. Чебышев — гениальный математик, но теория и так далеко обогнала практику. Наши сверстники идут в народ, но если техника останется такой же, как сотни лет назад, никто ничего не сможет сделать. Свои инженерные знания я хочу уже сегодня употребить для развития своей страны.

— Вас учили рассчитывать резервуары или вообще крупные металлические сооружения? — Бари более волновали практические вопросы.

— В России нет такой отрасли промышленности, да и здесь она только начинает зарождаться.

— А знакомство с нефтепромыслами не входит в программу вашей командировки?

— С какой стати, — удивился Шухов. — Уезжая из России, я думал: год — это ведь так много. А теперь вижу — совсем мало. После практики на заводе Болдуина поедем в Скенектеди. Тоже производство паровозов. Потом будут заводы Броун Шарп, Пратт Уитней, предприятие по производству сельскохозяйственных машин. Дай бог успеть изучить все это. Да ведь я и не собираюсь работать в нефтяной промышленности.

Человек предполагает…

Прошел год после возвращения из Америки. Шухов, задумавшись, сидел у большого окна своего рабочего кабинета. В окно видна была площадь в клочьях осеннего тумана. Кутаясь в салопы, шли с базара кухарки. Пустой конный омнибус стоял возле фонаря; кучер почему-то распрягал лошадей. Шухов посмотрел сквозь стеклянную стенку, отделяющую его кабинет от общего зала. Чертежники сидели за своими досками. Между ними, лавируя, пробирался какой-то роскошно одетый господин. Вот он ближе, ближе, толкнул дверь. Тонкая стенка зашаталась.

— Владимир Григорьевич!

— Александр Вениаминович!

Шухов и Бари похлопали друг друга по плечам; затем Шухов, отступя на шаг, принялся внимательно разглядывать Бари.

— Но каким франтом стал…

На Бари были дорогого сукна брюки в крупную клетку, тупоносые ботинки на каблуках, цилиндр с лентой, длинное коричневое пальто с лацканами до пояса и бархатными манжетами. На белоснежном, с отогнутыми уголками стоячем воротничке краснел крупный прямоугольник галстучного узла.

— Надо, Владимир Григорьевич, — сказал Бари. — Я ведь теперь владелец фирмы. Комиссионеров у меня пока нет, бегаю сам, хлопочу о заказах. А чтоб заказ дали, ой-ой-ой какое солидное впечатление произвести надо!

— Чем же вы все-таки занялись?

— Производством резервуаров и вообще больших конструкций из железа.

— Вот как! — воскликнул Шухов.

— Да, так, — скромно сказал Бари. — Решил остановиться на этом.

— Садитесь же, — произнес Шухов. Бари сел, Достал гаванскую сигару.

— Ну, а вы? От предложения Чебышева отказались и служите начальником чертежного бюро управления Варшавско-Венской железной дороги? Разыскивая вас, я все это узнал. О другом спрашиваю — довольны ли, получили ли, что хотели, есть ли возможность применить свои способности, развивать их?

— Нет, конечно, — печально сказал Шухов. — Вот поглядите, чем приходится заниматься. — Он захлопнул папку и показал ее собеседнику. Надпись на обложке гласила: «Дела, касающиеся вознаграждения за вред и убытки, за утрату, порчу товара и т. п.». — Казенная дорога, дух угодничества, чинопочитания, боязнь свежей мысли господствуют здесь безраздельно. Поле деятельности, конечно, огромное, есть чем заняться. Но каждая новая идея должна пройти столько инстанций, утверждений и согласований, что под конец жалеешь: зачем предложил. И другое меня пугает. У нас пока нет тех масштабов, что в Америке. Но будет разрастаться промышленность, будут увеличиваться возможности для проявления самых низменных свойств, присущих дельцам. Я видел в Америке циничных и беззастенчивых хищников. Они появятся и здесь. Их мир не для меня. В детстве моем частым гостем нашего дома был Николай Иванович Пирогов. Бывало, дух захватывало, когда он рассказывал, как в Севастополе, под бомбами, лечил раненых. Вот образец, вот какие люди нужны России! Я стал заниматься по вечерам в Военно-медицинской академии. Да переутомился, сам попал к врачам. Говорят, ничего страшного пока нет, но может развиться чахотка. Сырой климат Петербурга вреден, нужен юг, много солнца…

— Владимир Григорьевич, — Бари всплеснул руками, — позвольте я уж вам выскажу все сразу! Что вы мечетесь, какой из вас Пирогов! Вы не врач по природе своей, вы замечательный инженер, великолепный практик. Да, я блестяще одет, но если моя контора не сумеет утвердиться, я переоденусь в лохмотья. Я не инженер, я коммерсант. Технической частью этого абсолютно нового в России дела должен заняться человек умный, способный, видящий в этом свое призвание. Нужно суметь очень быстро расположить к себе промышленников, завоевать их доверие и уважение. Из всех, кого я знаю лично, вы — самый подходящий. Я пришел, чтобы предложить вам занять должность глазного инженера моей конторы… И проблема юга решается сразу — я набрал много заказов из Баку, с нефтепромыслов. Вы не собирались этим заниматься, но человек предполагает, а бог располагает…

И видя, что Шухов молчит, Бари продолжал:

— Вы не будете ни с кем ничего согласовывать и утверждать. Вы будете принимать решения и сами их осуществлять. Я иду на большой риск, но я в вас верю. Не нужно отказываться: промышленное развитие России все равно пойдет, станете вы врачом или нет. Но если вы это сделаете, одним плохим врачом станет больше и одним блестящим инженером меньше…

Баку

Шухов долго смывал с лица и рук липкую грязь, потом опустился в мягкое кресло. Усталость не проходила. От подъезда отъехал фаэтон. Завтра утром он будет снова здесь. Сегодня Шухов впервые увидел, как перерабатывают нефть; завтра увидит, как ее добывают. Этот Черный Город — на север от Баку — колонны нефтеперегонных заводов, трубы, каменные стены строений! И запах — он всюду, этот резкий запах нефти, кислоты, керосина. Яркое южное солнце в дымке, все вокруг тусклое, как при тумане. Но это не туман — это густой черный дым валит из заводских труб. На крышах домов, на стенах, на зелени немногочисленных засеянных полей, даже на крыльях птиц — слой жирной сажи. Резкие порывы северного ветра сдувают ее хлопья, гонят в море. Ветер иногда дует сутками с ураганной силой. Тогда все сидят в домах, не выходят. Пески. А в Балаханах, на юг от Баку, где добывают нефть, говорят, еще хуже. Но зато на улицах российских городов горят керосиновые фонари, и в богатых домах свисают с потолков на металлических цепях роскошные узорные лампы, и даже бедные семьи, в комнатах которых раньше горела лучина, а свечи были недоступны, теперь собираются по вечерам у керосиновых ламп. Можно читать вслух, видны не только лица друг друга, но и дальние углы комнаты. Абажуры круглые, овальные, яйцеобразные; подставки ламп простые, длинные, в виде львиных лап. Керосин становится первой необходимостью. Во все углы России идет он отсюда.

Рано утром коричневый фаэтон с узкими полосами малиновой краски на подножках, ступицах и рессорах вновь подкатил к подъезду шуховского дома. Горный инженер Соколовский, служащий Общества для добычи нефти и жидкого топлива, поднялся на второй этаж. Через несколько минут он вышел вместе с Шуховым. Скрипнули рессоры, качнулся граненый восьмиугольный фонарь, кучер ожег кнутом сперва одну, потом другую лошадь. Двинулись.

— А по железной дороге нельзя? — спросил Шухов.

— Не проложена.

— Как же нефть-то для переработки возят?

— В арбах.

— Как это?

— Сами увидите…

Европейские улицы — с двуэхтажными домами, с балконами, украшенными гнутыми решетками, — кончились быстро. Потянулся Старый город — глухие стены с толстыми калитками, минареты. Затем и это кончилось; пошли неуклюже разбросанные дома, покрытые слоем копоти и пыли. Запахло нефтью. Дорога стала хуже, появились бугры, ямы, ручейки и лужи нефти. Вокруг простиралась черная, пропитанная нефтью земля. Попадались редкие, почти без зелени деревья. Будто корней-то у них нет, и вообще кто-то нарочно воткнул в эту землю сушняк. Лошади равнодушно ступали по лужам. Скрипели огромные колеса попадающихся навстречу телег, нагруженных бурдюками; грязные возчики оборачивались, разглядывали новенький фаэтон.

— Это и есть арбы, — сказал Соколовский. — В бурдюках — нефть.

Вдали показались верхушки нефтяных вышек.

Добыча

Такого Шухов еще не видел. Маленькие огороженные участки; в углу каждого — деревянная вышка с деревянными же пристройками по бокам. Сколько их? Одна, другая, третья…

— Много, — сказал Соколовский. — С тех пор, как несколько лет назад добыча нефти перешла из рук откупщиков у казны в частные, очень многие стали промышлять этим делом. Вышки, думаете, почему стоят у самых границ участков? Чтоб соседи ограду ночью не перенесли…

Оба инженера, сойдя с фаэтона, прошли мимо длинного каменного здания — барака для рабочих, — приблизились к вышкам. Мерно пыхтели паровые машины. Но их было совсем немного. Голые по пояс рабочие крутили рукоятки огромных воротов. Круг за кругом — однообразно, монотонно, с надрывом. Остановка. Из пристроечки, что рядом с вышкой, приносят бур. Ставят его вместо долота. И снова круг за кругом. Эту скважину еще только бурят. Другие вышки стоят над уже готовыми скважинами. Скрипят на вершинах вышек шкивы, канаты вытягивают длинные цилиндрические ведра с нефтью — желонки. «Тарта!» — разносится по промыслам крик рабочих.

— Что это значит? — спросил Шухов.

— «Тарта» по-персидски «тащи», — ответил Соколовский. — Среди рабочих очень много персов. Граница почти не охраняется, вот они и приходят с той стороны на заработки. Каждую весну толпами. Все поголовно нищие, неграмотные. А нефтепромышленникам с ними иметь дело выгодно: можно и заплатить поменьше, и заставить работать побольше. От слова «тарта» и процесс добычи с помощью желонок стал называться «тартание».

Стучат о землю долота, лязгают подъемные крюки, ударяясь о железные крышки труб. Шухов стер со лба каплю нефти. А это что?

Он увидел огромные, наполненные нефтью ямы. По пояс в черную, резко пахнущую маслянистую жидкость входили люди с ведрами в руках, наклонялись, черпали нефть, выливали ведра в бурдюки. Другие рабочие подхватывали бурдюки и складывали их в стоящие неподалеку арбы. Набрав десять-двенадцать бурдюков, аробщик садился в свою телегу, цокал языком. Лошадь трогалась.

— Боже мой, — воскликнул Шухов, — а я-то боялся, сумею ли быстро овладеть всеми сложностями нового для себя дела! Какие тут тонкости, какие секреты, что осваивать? Это же каменный век, примитивней производство вряд ли можно сыскать? Нужно все это изменить. Железная дорога? Нет, и она не лучший выход из положения.

Скрипят, отъезжая одна за другой, арбы — телеги с двумя огромными, почти в рост человека, колесами. Медленно поворачиваются узкие — чтоб легче было ездить по песку — ободья. Покачиваются бочки, привязанные к низу арб, или колышется гора бурдюков, наваленная сверху. Важно поглядывают вокруг запряженные верблюды, погружены в свои невеселые мысли лошади, ослы бойко переступают ногами. Беспрерывной цепочкой идут они, будто один огромный караван двинулся в путь. 10 тысяч человек заняты перевозкой нефти от мест ее добычи к перерабатывающим заводам. И никто не знает, что появление вот этого молодого инженера означает конец их промысла.

Нефть движется по трубе

Холмы, камни, пески… Лето 1878 года. Верхом на лошади, пешком, в фаэтоне один раз в день обязательно, а то и по нескольку раз под палящим солнцем совершает инженер Шухов осмотр десятиверстной трассы — от Балахан до Черного Города. Здесь строят первый в России нефтепровод. Еще очень далеко до того времени, когда, сдав проект в работу, инженер сможет оставаться в конторе, уверенный, что все сделают как надо. Пока что даже десятники с трудом складывают буквы и боятся заглядывать в чертежи, а что уж говорить о рабочих! Надо показывать и объяснять все: как навинчивать на трубы соединительные муфты, как ставить насосы и склепывать железные листы. И конечно, следить, чтоб делали строго по указаниям, ничего не путая. А вдобавок ко всему беспокоиться о том, как бы возчики не поломали трубы. Они грозят это сделать, так как понимают, что в тот день, когда заработает нефтепровод, придет конец их заработкам. Правда, господин Людвиг Эммануилович Нобель, глава компании «Товарищество братьев Нобель», владелец строящегося нефтепровода, нанял сторожей с ружьями. Но все же, все же… Столько труда вложено в это дело! Двадцатипятилетний инженер Шухов за два часа проходил от одного конца трассы до другого. Но чтобы перебросить по этим пескам железную трубу, потребовался год.

И вот он настал — этот долгожданный день. В каменном здании с плоской деревянной крышей инженер-механик Шухов пустил в ход расставленные на фундаментах вдоль стен паровые насосы. И прислушиваясь к ровному стуку насосов, такому громкому в наступившей тишине, все увидели, как по тонкой стеклянной трубке — мернику, — укрепленной на резервуаре, поднимается черный столбик. Нефть! Вот она движется по этой в песках теряющейся трубе. Все, кто собрался, не могли оторвать от трубы взгляда, будто сквозь стенки ее хотели увидеть таинственное движение подгоняемой насосами нефти.

Смотрели возчики в надвинутых чуть ли не по брови барашковых шапках. Вот лошадь, вот арба, вот бурдюки — все понятно. А тут какая-то труба, лежит себе и лежит. И из-за нее теперь приходится лишаться заработков…

Смотрели, зажав ключи и отвертки, слесари, выскочившие из мастерской, расположенной рядом с насосной. И котельщики тоже выскочили, хотя им следовало бы наблюдать за тем, как ведут себя в первый раз пущенные агрегаты.

Смотрели рабочие с промыслов — те, кто смог отбежать от своих вышек, скважин, фонтанов.

Смотрели господа нефтепромышленники в полосатых жилетах, мягких котелках, в сюртуках, застегнутых только на верхние пуговицы, чтоб видна была золотая цепь, идущая по животу. Люди с упитанными лицами, с короткими усиками — все чем-то похожие. Не формой носа и не цветом глаз, а выражением лиц. Спесь, рождаемая богатством, самодовольство — от жизненного успеха, властность, потому что многое от тебя зависит, — вот что было на этих лицах. Несколько человек из группы промышленников подошли к котельной. Один за другим они переступали порог. Шухов следил за работой котлов. Рабочие стояли возле него, слушали, что он говорит. Увидев вошедших, они робко отодвинулись к стене, прижались лопатками к камням, будто могли пройти сквозь них и стать незаметными.

— А, господа Асланов, Вермишев, Карасев! — воскликнул Шухов. — Знаете, какая мысль пришла мне в голову? Что такое десять верст — пустяк! Я думаю о нефтепроводах Баку — Батум и Грозный — Туапсе. Это размах, работа! Сотни верст! И какая польза! Прямой выход к порогам Черного моря, за границу. Какой толчок развитию нефтяного дела, торговли, портов и судоходства!

Переглянувшись, ничего не ответив, господа нефтепромышленники тут же вышли из котельной. Шухов недоуменно посмотрел им вслед.

— Это вы невпопад сказали, господин Шухов, — осторожно заметил оставшийся человек — в сапогах, с густой бородой, с приглаженными, на две стороны расчесанными волосами — промышленник Николай Артемьев, один из владельцев фирмы «Братья Артемьевы». — Инженер вы, что говорить, хороший. А деловую жизнь, верно, не успели еще изучить?

— Нет, просто не интересовался.

— Ну вот, видите. Да разве нам нужно, чтоб нефтепровод в Батум шел? Настроят там нефтеперегонных заводов, а море-то вот оно. Повезут местные заводчики керосин за границу, а что мы здесь с нашим будем делать? Нет, господин инженер-механик, повременить придется пока.

Даже для долгой жизни Владимира Григорьевича Шухова — он прожил восемьдесят шесть лет — срок ожидания оказался невероятно большим. Через пятнадцать лет, в 1894 году, когда Шухов давно уже уехал из Баку, на нефтяных промыслах города было 26 нефтепроводов общей длиной в 262 версты. Но магистрали Баку — Батум и Грозный — Туапсе Владимир Григорьевич построил пятьдесят лет спустя — уже после победы Октября.

«Даю заказ на резервуар…»

Южная ночь, как всегда, тепла. Шухов спал при распахнутом окне; только легкая занавеска чуть колыхалась от ветра. Его разбудили голоса на улице — громкие, не по-ночному тревожные. Он поднялся, выглянул в окно. Над нефтепромыслами стояло зарево. Столб пламени поднялся так высоко, что даже отсюда видны были его цвета — снизу красный, чуть выше — желтый; белое облако дыма, как бы растекшееся по черному небу, половину его окрасившее в белесоватые тона. Снизу слышалось:

— В Балаханах опять пожар…

— Убытков будет — страсть!..

— Цельное озеро нефти горит…

Шухов очень ясно представлял себе все, что происходит сейчас на промыслах. Пожар — это закономерность; странно было бы, если бы при такой технике добычи и хранения нефти время от времени не заливало промыслы морем огня. А появиться может он от чего угодно. Крюк, к которому прикреплена желонка, поднимаясь, стукнется о железную крышку обсадной трубы. Искра, взрыв — и побежал огонь. Это только одна из причин, а их множество, вплоть до поджогов конкурентами. А уж когда разгуляется огневой зверь, его не остановишь. Жар поднимает в воздух горящие доски, и они летят с одного участка на другой, как факелы, запущенные во вражеский стан. И там, где они падают, все воспламеняется мгновенно. Горящая вышка, обрушиваясь, непременно зацепит соседнюю — ведь они поставлены так близко одна к другой. Жадным промышленникам дорог каждый клочок нефтеносной земли. Поджечь-то нефть легко, а потушить ох как трудно!..

Рано утром, едва только Шухов появился в своей конторе, навстречу поднялся бледный, взволнованный человек. Промышленник Николай Артемьев, один из владельцев фирмы «Братья Артемьевы», тот самый, что объяснял Шухову, почему не нужен нефтепровод владельцам бакинских керосиновых заводов. Теперь он явился сам.

— До коих же пор?! — повторял он. Губы его тряслись.

Кое-как, сбиваясь, он рассказал о том, что произошло ночью. Почему возник пожар, пока никто не знает. Может быть, подожгли. Артемьев увидел, что огонь подбирается к его земляному амбару, и принялся качать под нефть воду. Раз уж беды не миновать, то пусть сгорит только верхний слой нефти. Ниже будет вода, огонь дойдет до нее и погаснет. Господь милостив. Пожрав нефть, огонь действительно дошел до воды. Но не погас. Страшный взрыв потряс нефтепромыслы, пламя взметнулось на триста футов в высоту. И вот теперь Николай Артемьев заявлял о полном своем разорении.

— Почему же вы резервуарами не пользуетесь? — спросил Шухов.

— Да ведь резервуары, что ж, они, сами знаете, сколько стоят, С ними еще скорей разоришься.

Шухов вздохнул. Проклятая рабья привычка вчерашних крепостных, выбившихся в купцы, промышленники! Они ворочают огромными деньгами, но не упустят случая пожаловаться на плохие дела. Полное разорение, кругом одни убытки. Предки их несчастьями спасались от гнева грозного барина. У кого поднимется рука на обездоленного, и без того жалкого человека. Пусть лучше жалеют, чем завидуют, — правило это, кнутами вколоченное в предков, передалось потомкам. Но на этот раз Артемьев не врет. Резервуары, которые здесь существуют, строятся на глазок, без всякого расчета. Листы толстого котельного железа склепывают опытные рабочие, но ни они сами, ни те, кто поручает им это, понятия не имеют о том, как распределяются нагрузки в стенках резервуаров. Поэтому-то и стараются, чтобы они были как можно толще. На всякий случай. Естественно, и стоят резервуары с такими стенками очень дорого, и немногие могут позволить себе ими обзавестись.

— Господин Артемьев, — сказал Шухов, — вы что-нибудь понимаете в высшей математике?

Артемьев искоса посмотрел на Шухова. Нашел время господин инженер для отвлеченных вопросов. У человека несчастье…

— Нет, — буркнул он.

— Тогда я не буду приводить вам доказательств, надеюсь, вы поверите мне на слово. Вовсе не обязательно, чтоб у резервуара были очень толстые стенки. Жидкость ведь давит на них с неодинаковой силой — внизу больше, вверху меньше. Значит, толщина стенок должна быть переменной. Я предлагаю вам конструкцию, которая будет гораздо прочней существующих, а стоить будет во много раз меньше…

На лице Артемьева, купца, промышленника, человека, привыкшего не доверять никому, появилось выражение настороженности. Шухов развернул синий лист чертежа. Артемьев приблизился, долго смотрел. Вряд ли он что-нибудь понял, но ведь это были уже не слова. Шухов стоял рядом с равнодушным видом. Он вовсе не собирался уговаривать купца.

— Идет, — решился Артемьев. — Даю заказ на резервуар в двадцать тысяч пудов.

Должен решить и это

Набережная была полна народу. Вдоль парапета, обходя телеграфные столбы, двигались, поигрывая тросточками, нарядно одетые господа, плавной походкой шли дамы в длинных платьях с треном, покачивая белыми кисейными зонтиками. По булыжной мостовой проносились крытые фаэтоны. Над окнами лавок полоскались тенты, хозяева лавок — в фесках, со скрещенными на груди руками стояли на пороге, внимательно оглядывая гуляющих. Шухову то и дело приходилось дотрагиваться до лакированного козырька, приподнимать свою инженерную фуражку. С молодым инженером раскланивались почтительно; за три года, проведенных в Баку, он успел приобрести самое большое уважение. И сам он был доволен своими тремя бакинскими годами. Все вышло так, как предупреждал Чебышев. И рабочих учить пришлось, и спорить с жадными промышленниками, и заботиться о качестве материалов. Но, сделавшись инженером, он не перестал ощущать себя математиком и там, где только можно было, старался применить эту науку. И ведь получалось — вот что радостно!

Дойдя до пристани, Шухов остановился. Бакинский порт лежал перед ним. Множество мелких суденышек теснилось у низких, далеко в море уходящих деревянных причалов. Маслянистая зеленоватая вода была почти неподвижна. На берегу грудами стояли бочки, ящики, тюки, На Таможенном причале возле полосатой будки сидел офицер в белом кителе, лениво поглядывая вокруг.

— Владимир Григорьевич!

Шухов оглянулся. Господин в легком костюме вежливо коснулся шляпы с изогнутыми полями. Дмитрий Артемьев, совладелец фирмы. Брат его Николай, бородач, на одежду мало обращает внимания. А этот щеголь.

— Я слышал, Владимир Григорьевич, вы уезжать собрались?

— Да, — кивнул Шухов. — Здоровье мое поправилось, теперь могу и в Москве жить.

— Ай-ай-ай! А мы так к вам привыкли. Знаем: коли что не ладится у нас, обязательно к вам придем, в ножки поклонимся. Вы нас и выручите.

Шухов поглядел на своего собеседника пристально. Хитрит? Но ведь действительно нефтепроводы строятся, и резервуары на промыслах воздвигнуты уже возле многих вышек.

Надо, чтоб усвоили; многие инженеры могут делать то же самое, если поймут, какими законами математики определяется движение нефти в трубопроводе, ее давление. Впрочем, теперь и этого не потребуется.

— Не так уж я незаменим. Я разработал формулы, пользуясь которыми любой инженер сможет построить и трубопровод, и резервуар.

— Да, но вы все же были первым. А ведь обязательно возникнет еще какое-нибудь дело, где без ваших способностей не обойтись. Хотя, конечно, и мы что-то пытаемся…

В голосе Дмитрия Артемьева появились нотки торжества.

— Вот видите? Бочки грузят.

По расползающимся под ногами доскам амбалы — портовые грузчики — катили к бревнам, спущенным с кораблей на берег, огромные железные бочки.

— Таким способом здесь нефть возят, — горестно вздохнул Дмитрий Артемьев, — наподобие огурцов или же селедки. А в каждой бочке двадцать пудиков — попробуй-ка налей, да закупорь, да потаскай. А в дороге они текут. Сколько денег стоит от Баку до Нижнего нефть или керосин в бочках перевезти — это сказать страшно. Мы же с братом вот что придумали: взяли судно «Александр», внутри него поместили деревянный ларь, в ларь тот нефть ручным насосом накачали — и пошел наш голубчик до самого Нижнего Новгорода. Скоро будем баржу для перевозки керосина строить. Жаль, в плавание ушел наш «Александр», а то показал бы я его вам.

— Я видел это судно. Не годятся деревянные корабли для перевозки нефти: она просачивается, уходит сквозь щели, пропитывается водой.

— Да? — обиделся Артемьев. — А вот так лучше?

Он обвел рукой панораму порта, как бы единым движением показав и небольшие суда, и босоногих, по пояс голых грузчиков, с трудом катящих огромные бочки.

— Ну пусть мы сделали плохо, но скажите мне, кто сделал лучше? Нет лучших? А? Вот то-то и оно!

— А ведь можно сделать. — Шухов вдруг как бы перестал видеть и своего разгоряченного собеседника, и порт, и город, по которому решил прогуляться в последний раз. Он будто даже забыл и о предстоящем отъезде. В его голове возникла картина качающегося на волнах корабля. Это было совсем не то, что мог бы вообразить себе художник, — огромные волны, испуганные лица, чайки, пена. Шухов видел математическую модель движения корабля. Волны бьют в борта — куда направлена сила их удара? Судно повисло на двух волнах — где окажется его центр тяжести? Если принять корабль за балку, а волны — за упругое основание, то…

Шухов знал, что очень немногие способны столь отчетливо представлять себе математическую модель реальных процессов. Ты можешь — значит должен решить и эту задачу. Но ведь ты не просто математик, ты инженер. Следовательно, надо думать об особенностях конструкции. Корабль, наполненный нефтью, — это спичка, готовая вспыхнуть. Нужно тщательно продумать противопожарные устройства. И еще — добиться как можно большей вместимости. Внутри жидкость, снаружи жидкость — это множество сложнейших проблем…

«Зачем мне миллион!»

— Что вы говорите? — переспросил Артемьев.

— Ничего. — Шухов как бы очнулся, покачал головой. — Я думаю о том, что можно строить железные корабли для перевозки нефти — важно лишь научиться правильно их рассчитывать.

— И вы займетесь этим?

— По приезде в Москву обязательно.

— Эх, Владимир Григорьевич! — сказал Артемьев. — Бари-то ваш курицу нашел, которая ему золотые яйца несет. Он ведь вашими идеями живет. Вы тут нефтепроводы построили, резервуары, форсунку[2] изобрели. Мазут попробуй зажги — дым и копоть получишь. С вашей форсункой для мазута дело пошло. А прибыль кому? Фирме Бари. Почему здесь резервуаров раньше не строили? Считали, огромные фундаменты надо копать. Вы проверили, говорите: не нужно. И в самом деле не нужно. Мы думали, шаблон для дыр под заклепки никогда не сделать нам. Вы показали — и пошло. Верное дело вам советую — свою контору открывайте. Миллион сразу заработаете. Я с родным братом делиться собираюсь, а уж вам-то…

— То вы, — усмехнулся Шухов. — А я не капиталист. Допустим, я нажил миллион — так ведь не я буду его хозяином, а он моим, Я потеряю интерес к новым конструкциям; мысли мои будут заняты выгодным размещением капитала, я стану думать только о том, как бы его не потерять. До расчетов ли мне будет, до конструкций ли? Я перестану быть самим собой. А право быть самим собой дороже любых денег. Я делаю все, чтоб облегчить труд людей, научить их лучше, красивее работать. Когда мне удается это, я счастлив.

Дмитрий Артемьев с сожалением посмотрел на Шухова.