0 subscribers

Глубоко, в самом сердце швейцарских Альп, на водораздельном хребте, близ горной группы Сен-Готарда, рождаются две знаменитые рек

Глубоко, в самом сердце швейцарских Альп, на водораздельном хребте, близ горной группы Сен-Готарда, рождаются две знаменитые реки Европы — Рона и Рейн. Рона уходит на запад, к Женевскому озеру, Рейн — на север, к озеру Боденскому.

Не каждый турист в силах добраться до обоих истоков Рейна в Лепонтинских и Гларнских Альпах.

Там, где крутой белой стеной валит со снежных вершин в тесное ущелье гигантский Рейнвальдглетчер, взору альпиниста открывается в этой холодной ледяной стене темная проталина — трещина. И оттуда, из этой холодной щели, пробивается к свету узкая, как лезвие, сильная, кристально чистая струя.

Она-то и есть будущий Рейн!

Этот исток с Рейнвальдглетчера именуется Задним Рейном. Ибо есть у него еще и брат-близнец — Передний Рейн. Он рождается по соседству, северо-восточнее Сен-Готарда: три горных ручья питают небольшое озеро Тома, а из него струится Передний Рейн. В этих долинах и ущельях еще римляне начинали сооружать мосты и жилища, а на рубеже XVIII–XIX веков строители прокладывали здесь головокружительный почтовый тракт от Кьявенны до Хура, через перевал у Сплюгена. Окончили его в 1822-м и прозвали «виа-мала» — «дорога бед». Много на ней опасных мостов через туманные пропасти. Их каменные арки похожи на знаменитый Чертов мост в верховьях реки Рейс, взятый штурмом суворовскими чудо-богатырями в 1799-м.

Задний и Передний Рейн, речки-близнецы, набравши силу, встречаются у швейцарского селения Рейхенау и сливаются в одну, внушительную и стремительную реку. Именем этой реки народ величает и лесные урочища в ее бассейне: они все здесь — рейнские.

Несколько остепенясь, река впадает в голубую чашу Боденского озера, но не теряется в нем: пополнив Бодензее чистой водой, Рейн покидает озеро у замка Штейн. И уж перед разлукой со своей горной родиной — Швейцарией Рейн дарит ей на прощанье нечто редкостное — Шафгаузенский водопад.

От одного каменистого берега до другого здесь всего сто семьдесят метров. Быстрая, порожистая река, загнанная в эту долину, совершает прыжок через горный кряж и срывается со скального уступа высотою в добрый восьмиэтажный дом (24 метра). С ревом и грохотом валящаяся река обтекает два уцелевших среди кипящей стремнины утеса.

Среди множества гостей, любующихся водопадом, часто бывают не только праздные зеваки, богатые туристы и усердные художники с мольбертами, альбомами и этюдниками, но и люди деловые, думающие над тем, как обуздать и приручить эту дикую силищу; нередки здесь и путешествующие ученые, и авторы путевых очерков, и поэты-романтики, поклонники могучей природы.

Всем им швейцарский север обещает немало интересного и помимо Рейнского водопада. Романтичен и красив средневековый город Шафгаузен с его остроконечными кровлями, своеобразным здешним диалектом жителей, мшистыми стенами крепости Мунот и очень почтенным собором XII века. Простоять более семи столетий на пути стольких рыцарей, воинственных орд и наполеоновских армий удавалось, увы, не каждой древней постройке! Солдаты Наполеона сожгли здесь, например, уникальный висячий деревянный мост XVII века…

На башне-часозвоне шафгаузенского собора висит звучный колокол, сработанный большим средневековым мастером-литейщиком. Горожане гордятся им, и любой поможет прочитать и перевести древнюю латинскую надпись на позеленевшей колокольной меди, среди затейливой вязи узоров:

Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango. — ЗОВУ ЖИВЫХ. ОПЛАКИВАЮ МЕРТВЫХ. УКРОЩАЮ МОЛНИИ.

Это звучит как клятва или девиз большой жизни. Поистине «медь торжественной латыни»!..

Но слова эти кажутся давно слышанными, знакомыми, потому что во все века и всем народам разнесла их звучная медь мировой поэзии: поэт Шиллер, в самом расцвете сил, увлеченный красотою Рейнского водопада и романтикой города, избрал девиз шафгаузенского колокола эпиграфом к своей «Песне о колоколе» — самому вдохновенному гимну во славу творческого мастерства. Было это в 1799-м…

А полустолетием позже — в 1857-м — первая формула латинского девиза: «Вивос воко!» — «Зову живых!» — снова прозвучала колокольным набатом над всем миром насилия и лжи: русский мыслитель и борец за вольное слово Александр Герцен взял эпиграф шиллеровской поэмы и надпись со старинного колокола девизом для своего боевого, революционного «Колокола» — самого звонкого в России!

* * *

Еще одиннадцать лет спустя, в конце июля 1868 года, обновившаяся семья Александра Ивановича Герцена любовалась Шафгаузенским водопадом с открытой террасы гостиницы Швейцергоф, построенной на скалах чуть не в самой стремнине.

Восхищенные зрелищем, оглушенные ревом потока, мокрые от брызг, они все, восьмером, осторожно спустились по крутой лестнице к небольшой заводи, размытой напором волн за многие века. Здесь их поджидал лодочник, чтобы перевезти на другой берег, к экипажам.

Снизу водопад казался еще грознее и величественнее. Разноцветные радуги вспыхивали то тут, то там, особенно когда ветерком относило тучу брызг подальше. Герцен вел за ручку свою младшенькую, Лизу. Старший сын, Александр, медик-физиолог, помогал дамам усаживаться в лодку. Красивая старшая Наталья, прозванная в семье Татой, пропустила вперед мачеху, Наталью Алексеевну Тучкову-Огареву. За нею уселась воспитательница и друг семьи госпожа Мальвида Мейзенбуг. После смерти первой жены Герцена она делила с Александром Ивановичем заботы об осиротевших детях — Саше, Тате, Оле. Последней забралась в лодку Ольга, 18-летняя барышня, лицом и манерами менее напоминавшая покойную мать, чем Тата. Шалунью и капризницу Лизу, дочку от Натальи Алексеевны, второй жены, Герцен усадил рядом с собою. Лодка осела низко, было жутковато на быстрой, порожистой реке, но всерьез волновались только старшие женщины: г-жа Мейзенбуг, дама строгого, аристократического воспитания, не повела и бровью, но все же чуть-чуть изменилась в лице и побледнела. Наталья Алексеевна, менее сдержанная и не привыкшая подавлять свои эмоции, вся напряглась, делала судорожные движения и готова была вот-вот закричать… Герцен заметил ее тревогу и умело отвлек внимание жены от воды. Невозмутимый швейцарец на веслах между тем старался объяснить Лизе, что где-то в Америке есть водопад много выше и шире, а река там еще поуже, и какой-то отчаянный смельчак затеял спуститься по тому водопаду внутри деревянной бочки, но погиб…

Пассажиров немного рассмешил этот медлительный рассказ на северошвейцарском диалекте; даже Лиза легко догадалась, что лодочник толкует о Ниагаре. Вспомнили, что похожий рассказ слышал здесь и Карамзин.

Герцен торопился в Сен-Галлен, а дальше во Фрейбург и Берн; у него было много забот и материальных трудностей, ездить такой большой семьей было сложно и дорого, но он привез сюда жену и детей через Цюрих из Люцерна показать Шафгаузенский водопад. Он был убежден, что красоты природы обогащают и облагораживают юные души, учил эти души умению удивляться и радоваться красоте.

В первом же деловом письме другу своему Николаю Платоновичу Огареву в Женеву среди многих неотложных распоряжений, советов, вопросов и издательских соображений по делам газеты «Колокол» Александр Герцен не позабыл прибавить строку:

«Водопад хорош, и очень, внизу — вероятно, ты его видел».

И подписал: «Шафгауз — Сен-Гален, 1 августа 1868 г. возле водопада».

2

Вагон перестало покачивать. Ноющий звук от подтянутых проводником ручных тормозов больше не проникал в купе. Но внезапное наступление тишины нарушило сонное забытье пассажира. Он приподнялся и глянул в окно.

Что это? Ольтен? Энзинген? Или Золотурн? А может, Биль?

Названия здешних станций он знает только понаслышке или из справочника для путешествующих. Он впервые едет среди Альп. Вчера, рано утром, скорый поезд, Д-цуг, как их называют в Германии, вышел из Франкфурта-на-Майне. Поздний обед пассажир вкушал в Баден-Бадене, а ужинал на станции Базель, уже за швейцарской границей. Вот это современные скорости, достойные нынешнего, 1869 года! Еще лет двадцать назад, в его молодости, это было бы совершенно немыслимо. Промышленный прогресс, господа!

…За вагонным окном растаяла августовская ночь. В утреннем сумраке ландшафт обозначался лишь черными и белыми штрихами, без оттенков и красок, как на проявляющемся фотоснимке.

Горный белопенный ручей срывался чуть поодаль в черную пропасть. За нею в призрачном полусвете угрожающе придвинулись к дороге громады серых, безжизненных утесов. Несколько двухэтажных домиков с крутыми кровлями казались лишенными жизни и обитателей. На бесцветном небесном полотне смутно выступали снежные шапки далеких вершин, выгибались черные спины хребтов, и уже готовился порозоветь и засверкать одинокий, неподвижно устремленный в зенит ледяной пик. Все это воплощало вечность и величие, могущество первозданных сил, застывших в безмолвии льда и камня. Лишь поток, тоже холодный и враждебный живому, с огромной скоростью нес в провал белую от ярости пену.

Человек со стесненным сердцем глядел в окно. Пугающая близость бездны, куда рвался поток, холодила душу, ужасала и в то же время неотвратимо влекла к себе, бередила слабое, хрупкое человеческое сердце. У пассажира оно пошаливало не первый год. Сказалась Крымская кампания, особенно памятное сражение на речке Черной в августе 1855-го, батальные невзгоды и пулевая рана при отражении ноябрьского штурма союзников перед тем, как войска наши оставили севастопольские руины и окопы. Потом хлопотная служба старшим адъютантом при штабе 2-го армейского корпуса… Были и иные, тайные причины для бессонных тревог и острых волнений, нарушающих спокойный сердечный ритм. Табачок крепчайший да пирушки офицерские — где уж тут было беречь покой сердечных мускулов и клапанов!

Обычно природа нисколько не волновала его, но здешний дикий горный ландшафт вывел из душевного равновесия. Пассажир ощущал уже нечто вроде приступа дурноты. Чтобы отвлечься, он стал рассматривать обстановку своего купе, рассчитанного на четверых сидящих: два дивана, обшитые красным плюшем, четыре медных крюка, заботливо начищенные ручки, багажные сетки, плисовые[1] шторки, полированные планки стен.

Ночные часы он провел среди всей этой дешевой роскоши в одиночестве: вчерашние попутчики покинули вагон в Базеле, а проводник, или по-местному — шаффнер, пожилой усатый баварец, настоящий диктатор со всеми едущими, ни разу не заглядывал в двери купе после границы. Видимо, считал русского гостя — ден гнедиген руссишен херрн — немаловажной персоной, чей сон попусту беспокоить не следует!

А тому хотелось узнать у проводника о некоторых здешних обстоятельствах. Вчерашние соседи были итальянские немцы, неважно понимавшие по-французски, и все-таки из смеси их итало-франко-немецкого диалекта он кое-что выяснил для самого близкого будущего. Попутчики жили в Базеле, но часто навещали родственников в Женеве. Там, оказывается, их зять владеет маленькой, но известной в городе ресторацией «Кафе де мюзее», то есть кофейней близ Женевского художественно-исторического музея с его великими сокровищами искусства и науки.

Собеседники с гордостью поведали чужестранцу, что в кафе их зятя можно всегда встретить известных ученых, художников, писателей и ценителей искусства.

— Из какой вы страны, синьор? И что интересует вас в Швейцарии? — осведомились попутчики на прощание. Услыхав, что интересует его издательское дело и что он уроженец Российской империи, благожелательные иностранцы посоветовали ему непременно посетить в Женеве родственное им кофейное заведение, любимое, по их словам, и русскими туристами, даже графами и князьями.

— Я… выпечен из другого теста! — мягко отвечал гость из России. — Человека красит не титул!

— О да, синьор! — радостно закивали собеседники. — Но даже некоторые ваши князья бывают подчас большими оригиналами, непохожими на других, обыкновенных аристократов. Мы видели не раз в Женеве русскую княгиню Оболенскую, которая сочувствует тем полякам, кто дрался за свободу Польши против войск императора Николая Первого. У нас здесь хорошо помнят и очень уважают российского князя Петра Долгорукова. Он многие годы жил в Женеве и недавно скончался в Берне. Он тоже был большим издателем, и писателем, и ученым.

Пассажир слушал собеседников с явным интересом.

— Вам приходилось встречать этого князя? — спросил он несколько настороженно. — Я теперь припоминаю, что такой князь-вольнодумец действительно жил эмигрантом в Швейцарии… А скажите, вам не случалось слышать в Женеве и такую фамилию: пан Тхоржевский?

— Кажется, нет, синьор, ведь и мы… выпечены из другого теста. Мы лишь видели князей и княгинь и могли бы только прислуживать таким господам, но совершенно убеждены, что наш зять в Женеве охотно поможет синьору найти его знакомых или клиентов!

Едва жизнерадостные попутчики оставили купе, пассажир из России достал карманный журнальчик в кожаном переплете и пометил на одном из листков:

«Женева. „Кафе де мюзее“…».

Его собеседники и не подозревали, сколько мыслей и тревожных эмоций вызвало у соседа-пассажира одно лишь упоминание имени князя Петра Долгорукова!