0 subscribers

…Князь Петр Владимирович Долгоруков — натура сложная, противоречивая, будто сотканная из сплошных контрастов.«Кривоногий» — таку

…Князь Петр Владимирович Долгоруков — натура сложная, противоречивая, будто сотканная из сплошных контрастов.

«Кривоногий» — такую кличку дали юному аристократу, князю Петруше, сверстники по Пажескому корпусу. Врожденный недостаток — сильная хромота — озлобил его с детства. Он с ненавистью, молча кривя лицо, прислушивался к шепоту насмешек, хихиканью товарищей. Они рано почувствовали его острый иронический ум, злопамятность и мстительность. Вместе с тем он был очень честолюбив, высокомерен, заносчив. Завидовал чужому успеху и хотел играть крупную роль в обществе. Казалось, что это было ему заранее обеспечено знатностью рода, богатством, склонностью к научным изысканиям и незаурядными способностями.

Однако, несмотря на умственное превосходство над многими, более счастливыми, чем он, избранниками фортуны, он сам портил себе карьеру то непозволительными шутками, а то и тайными интригами, выплывавшими наружу. За дерзкую шалость его очень рано прогнали из камер-пажей. И этим навсегда закрылся ему путь к чинам придворным. Весь собственный род он считал тоже несправедливо обойденным — по его мнению, князья Долгоруковы были бы уместнее на российском престоле, чем бояре Романовы, тем более что династия эта с Петра Второго фактически прекратилась по мужской линии. Сам же Петр Владимирович происходил от долгоруковской ветви древних князей Оболенских. Род этот велся от князя Михаила Черниговского, замученного в татарской орде после отказа поклониться тени Чингисхана, за что церковь причислила князя Михаила к лику святых.

Окончив Пажеский корпус, молодой князь усердно принялся за весьма почтенное и нужное для всей российской знати дело — составление, проверку, изучение дворянских родословных. Ученому отпрыску знатных родов с радостью доверили работу в государственных архивах и в частных собраниях семейных документов, а то и просто дарили целые коллекции исторических материалов. И князь Петр Долгоруков углубился в серьезные научные изыскания. Составленные им в течение многих лет тома «Российской родословной книги» легли в основу российской научной генеалогии, были использованы позднейшими исследователями-генеалогами — Леонидом Савеловым и иностранными специалистами.

И никто из тех, кто столь охотно предоставил князю архивы, передал устно многие генеалогические тайны, выдал допуск к секретнейшим бумагам, относящимся к высшим сановникам империи и тайнам рождений, смертей, коронаций и смен венценосцев, даже не подозревал, какое употребление сделает Петр Владимирович из своих открытий.

Сначала труды его вызывали одно одобрение. Затем в 1842 году в Париже вышла книга под псевдонимом «Граф Альмагро» — «Заметки о главных фамилиях России». Книгу признали в России опасной, быстро выяснили подлинное имя автора и приказали ему прервать заграничное путешествие. По возвращении в Россию Долгоруков был арестован и сослан в Вятку, через шесть лет после отъезда оттуда ссыльного Герцена. Впрочем, ссыльный Долгоруков был слишком знатен и богат, поэтому через год получил освобождение и продолжал свои изыскания в родовом тульском поместье, куда перевез свои бумаги.

Спустя еще полтора десятка лет князь Петр, продолжавший тем временем накапливать историко-генеалогические материалы, издавая их в России, собрал огромный архив. Уже после воцарения Александра Второго Долгоруков хитростью сумел перевезти архив за границу и в 1859 году навсегда эмигрировал сам.

Большие средства помогали ему жить, где нравилось и где имелось больше издательских возможностей. Он курсировал между Лейпцигом, Парижем, Брюсселем, Лондоном и Женевой. В этих городах он издавал журналы и газеты, резко оппозиционные русским властям: «Будущность», «Листок», «Правдивый» (последняя — на французском языке). На Западе его порой ставили наравне с Герценом и Огаревым — так широко известна была его издательская деятельность. В своих очерках (он так и назвал их «Петербургские очерки»), газетных статьях и научных публикациях из архива он разоблачал тайны, касавшиеся прошлого, недавнего и отдаленного, от убийства Павла или Петра Третьего до секретного следствия по делу декабристов.

При этом он, однако, любил подчеркивать, что худшие, более сильные разоблачения еще ждут своей очереди и спокойно дремлют пока в его личном архиве. Так как в России жил его сын Владимир Петрович, занимавшийся химией, князь-папа предупреждал власти, что разоблачения последуют немедленно, если сыну будет причинен хоть малейший вред.

Царскому правительству, особенно же тайной полиции, эти угрозы внушали ужас. Нападая на прошедшее, Долгоруков подрывал и подтачивал российский трон! Он верил в изречение: «Кто владеет прошлым, может управлять настоящим и будущим».

Был ли князь Петр Владимирович Долгоруков настоящим революционером, каким, например, сочли его те итальянцы, что сошли в Базеле с курьерского поезда?

Одинокий пассажир в купе тоже считал князя Петра революционером, хотя знал, что по своим политическим взглядам князь Долгоруков скорее принадлежал к старым либералам. Дескать, верил покойный князь-вольнодумец не в социализм, а в конституционную монархию и парламент в британском вкусе. Князь остро ненавидел нынешнюю форму российского самодержавия, крепостничества, чиновнической бюрократии и особенно тайную царскую полицию, печально знаменитое III отделение. По иронии судьбы, однако, во главе ее стоял не кто иной, как его кровный близкий родственник, двоюродный брат, сын дяди Андрея — князь Василий Андреевич Долгоруков. На посту шефа жандармов и начальника III отделения князь Василий сменил графа Алексея Федоровича Орлова, лично подавлявшего восстание декабристов. Таким образом, два кузена Долгоруковы — Петр и Василий — противостояли друг другу не на жизнь, а на смерть. Один наносил самодержавию чувствительные удары своими разоблачительными материалами, другой ревностно защищал монарха и был вынужден уйти в отставку после того, как в царя Александра Второго выстрелил из пистолета у ворот петербургского Летнего сада революционер Дмитрий Каракозов. Раздался этот выстрел 4 апреля 1866 года, царь остался невредим. Месяцев через пять 26-летний террорист был казнен на Смоленском поле в Петербурге, а князя Василия Долгорукова заменил в должности шефа жандармов и начальника III отделения граф Петр Шувалов. Он люто ненавидел князя-эмигранта Петра Долгорукова за разоблачения скользкого шуваловского пути к придворной карьере со времен Елизаветы и Екатерины до времен более свежих.

Тем временем Вольная русская типография Герцена и Огарева в Лондоне, а затем и в Женеве не раз привлекала Петра Долгорукова к сотрудничеству в «Колоколе» и других изданиях. Отношения Герцена и Огарева с Долгоруковым иногда портились, доходили даже до разрыва, но совместная борьба против одного врага сближает и очень разных людей.

После того как вышла из печати на Западе разоблачительная книга Долгорукова «Правда о России», правительство вызвало его домой. Но, понимая, что легкой ссылкой теперь уже не отделаться, Долгоруков насмешливо отказался от возвращения. Царское правительство лишило его всех прав состояния и объявило князя Петра вечным изгнанником.

Но в женевском доме этого русского князя хранился и даже еще более пополнился за годы эмиграции огромный архив тайных материалов. Их-то публикацию Петр Владимирович, что называется, и придерживал под занавес.

Судьба таинственного архива, оставшегося после смерти князя, сильно тревожила теперь многих людей, и притом людей весьма разных, противоположных интересов!..

* * *

Снаружи совсем развиднелось, и поезд углубился в горы. Подъемы становились круче. Перед перевалом через отрог хребта к поезду прицепили еще один паровоз. Пассажир понял это по гудкам и резким толчкам. На разъезде разминулись со встречным составом, ехали туннелем, где в купе проник залах угля, и пришлось опять, как ночью, зажечь дорожный фонарик: пассажир с вечера укрепил его на выступе маленького раздвижного стола. За ночь в фонарике сгорел почти весь запас минерального масла, так внимательно пассажир листал взятые с собою книги. Купил он их во Франкфурте. Его глубоко интересовали не только сами книги, но и судьбы их авторов: русского писателя с арабским псевдонимом Искандер и опального поэта Николая Платоновича Огарева. Пассажир и сейчас углубился бы в их произведения, но мешал пробудившийся аппетит; менялись живописные пейзажи, громко перекликались гудками оба паровоза.

Путь повел среди прибрежных скал довольно крупного озера, потом в купе стало сумрачно — оказалось, что въезжали в серое облако, сползшее с высот.

А когда спустились в следующую долину, вдруг очутились на ярком солнце. Вагон озарился. Захотелось открыть окно. Слева от дороги засинела прекрасная, необъятно просторная озерная даль, и, будто по тайному приказу пассажира, двери купе распахнулись, приоткрывая вид на красивое станционное строение. Шаффнер-баварец громогласно объявил со ступеньки:

— Нойенбург! (Так этот город называли немцы.)

Затем уже потише добавил на французский лад:

— Невшатель!..

И продолжал, обращаясь к пассажиру:

— Не угодно ли господину погулять? Стоянка — более часа, а поблизости есть уютный ресторан «Шомон», в честь здешней знаменитой горы. А если пожелаете, найдете на площади быстрых лошадей и отличный экипаж, чтобы прокатиться по городу, взглянуть на древний замок и картинную галерею. Господин не пожалел бы об истраченных франках!

— Когда мы должны быть в Женеве?

— О, только вечером, сударь! Еще добрых 120 километров пути и много станций на нашей горной дороге. После Ниона, женевского пригорода, все еще останется побольше двадцати километров… Вам надо подкрепиться здесь, хотя бы в вокзальном заведении. Спросите порцию угрей — здесь их умеют не только ловить, но и подавать в винном соусе, из виноградников Виньобла, вон оттуда, с западного берега Невшательского озера.

Пассажир вышел на привокзальную площадь. Красивый город ступенями поднимался по склонам Шомона. Светло-желтый камень городских построек понравился путешественнику: при солнечном свете фасады домов привлекали своим теплым тоном, таким неожиданным среди серых альпийских утесов по пути сюда.

Он прокатился в коляске парой по городским улицам, видел живописные развалины замка и отведал в ресторане блюдо из угрей, оказавшееся действительно превосходным. Мысли же его были далеко…

В купе теперь оказался еще один едущий, тоже до самой Женевы. Он сухо раскланялся с воротившимся пассажиром и тут же углубился в газету. Вид у него был сонный и несвежий. Прежнему пассажиру осталось вновь извлечь свои книжки и журнальные номера, чтобы вникнуть в них еще настойчивее, чем давешней ночью.

…Поезд вез его по железным путям чужой ему, необыкновенной страны, знаменитой красотами своих курортов и свободами граждан, книги же будто возвращали его назад, в страну равнинную и степную, к березовым перелескам и глухим хвойным лесам, издали напоминающим море; к ровным барским нивам, где еще столь недавно трудились крепостные мужики; к пестрой чересполосице мужицких полей и убогих наделов, «дарованных» манифестом. Эх, кабы хоть дарованных, а то ведь оплаченных помещику-владельцу горьким крестьянским потом и тяжкими обязательствами…

Пассажир читал, и перед его умственным взором возникала и прояснялась бурная жизнь человека с псевдонимом Искандер и тоже искусственным настоящим именем — Герцен.

Эту странную для русского уха фамилию сочинил, оказывается, отец писателя, вывел ее от немецкого выражения «херценскинд» — дитя сердца, дитя любви… Человек необычайной судьбы, сам Герцен-Искандер лучше любых биографов описал ее в своих книгах.

…Теперь пассажир как бы сам вживался в эту жизнь, осмысливал и додумывал то, что угадывалось между строк читаемых творений. Жизнь титаническая, отданная борьбе с многоликим злом тирании в Российской империи, в сытой буржуазной Европе, в том мире, где еще плачут нищие сироты, где казнят и сживают со света юнцов правдолюбцев, где не имеют теплого ночлега обездоленные старики.

Этот мир неправды хотят изменить такие люди, как Искандер-Герцен, Николай Огарев и их единомышленники. Главная книга жизни Герцена носит странное название «Былое и думы». Такой книги мировая литература еще не знала. Трудно решить, к какому жанру ее отнести. Не к мемуарному же, как его обычно понимали до Герцена? Ведь она захватывает, как роман, широтою жизнеописания, напряженностью сцен, художественным, хоть и непростым языком. На ее страницах мгновенно сменяют друг друга картины личных судеб, диалоги любви и ревности, мировые катастрофы и милые семейные анекдоты.

Рядом с нитью художественной, романической вплетены в многоцветную ткань книги философские рассуждения, экскурсы в глубь истории, пророчества о будущем народов и стран, горькая критика многих, европейских правителей, рассказы о революционерах, друзьях автора… На иных страницах любовь и ненависть, вера и надежда уступают место горечи отчаяния, соленым слезам навечных разлук. Вот уж поистине целая бездна «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»!

Углубляясь в прочитанное, пассажир делал все новые заметки в дополнение к тем, что уже имелись в кожаном журнальчике. Там, кроме Герцена и Огарева, значилось еще одно имя, польского звучания — Тхоржевский. Оно менее громко, но и его носитель принадлежит к соратникам тех, двоих… А едет пассажир, чтобы воочию увидеть этих людей, добиться их внимания, доверия, дружбы. Поэтому так важно уже заранее, загодя, изучить их труды, замыслы и свершения. От успеха всего этого начинания зависит ныне судьба самого пассажира, его собственных тайных замыслов и целей…

И он не отрывался более от своего чтения и заметок, даже когда засинела вдали покойная гладь огромного Женевского озера и остались до цели путешествия последние, считанные часы, километры и станции.