0 subscribers

Я поселился в одной каюте с Дуарте Барбозой.Оба мы поначалу никаких обязанностей не выполняли. Однако с Дуарте скучать не приход

Я поселился в одной каюте с Дуарте Барбозой.

Оба мы поначалу никаких обязанностей не выполняли. Однако с Дуарте скучать не приходилось. Этот шутник, балагур, сорвиголова был в действительности человеком образованным, опытным моряком и знатоком восточных островов, где прожил много лет. Он прекрасно говорил на малабарском наречии.

Дуарте мог исполнять самые сложные работы или руководить ими; но время от времени на него находил приступ удальства, и ему обязательно нужно было совершить что-нибудь отчаянное, рискованное. И никогда не изменяло ему чувство грубоватого юмора и добродушие. Нет, я не прав: один раз оно ему изменило, и это стоило нам очень дорого. Но об этом впереди.

Командор знал характер шурина, ценил его сметку, хватку, энергию, но и не прощал сумасбродств.

Мы шли в открытом океане курсом на Канарские острова. Океан был спокоен, легкие сиреневые валы бежали а том же направлении, что и мы, будто соревнуясь с каравеллами. Ровный попутный ветер наполнял наши паруса. Я впервые плыл на испанском корабле.

Нашу экспедицию нельзя было назвать чисто испанской. Испанцев числилось более половины, кроме того, тридцать семь португальцев, более тридцати моих соотечественников-итальянцев, девятнадцать французов, пять фламандцев, несколько немцев, англичан, арабов, греков, негров и бог знает еще кого. Командор ввел в армаде португальскую дисциплину. В то время португальцы малым числом побеждали в Азии большие армии — и не только из-за превосходства в вооружении и свирепости, но благодаря строжайшей дисциплине, сплоченности. В море и в бою их командир считался абсолютным повелителем тела и духа своих солдат. Любое нарушение приказа называлось изменой и каралось жестоко, вплоть до смертной казни. Испанцы не знали столь твердой дисциплины. Ни один из четырех капитанов в нашей армаде не ведал, что надобно делать послезавтра: инструкции он получал лишь в конце дня на завтра. Ежедневно вечером, как повелел Магеллан, каждый корабль армады подходил к «Тринидаду», и вахтенный матрос кричал с мачты: «Да хранит господь вас, сеньор капитан-командир и добрая команда!» — после чего капитан судна получал от Магеллана распоряжения на следующий день.

Перед вахтой матросы и офицеры собирались на палубах для вечерней молитвы. Один из юнг (у нас чаще всего славный Фернандо) зажигал лампу и пел протяжное:

Дай нам господь доброй ночи,

Доброго плавания дай кораблю,

И капитану, и всей корабельной команде.

Когда его тонкий вибрирующий голос затихал в океане, по знаку боцмана матросы затягивали «Отче наш» и «Аве, Мария». Их грубые, хриплые голоса низко, но сильно несли в ночь слова молитвы. С искренним чувством славили они господа и святую деву, полагались на их волю и просили быть милостивыми.

Они вообще молились часто и с жаром, крестились десятки раз на дню, все носили амулеты, отягощали себя массой обетов — чего-то не есть, чего-то не пить, чего-то не делать никогда… В придачу они верили во множество примет, и часто какой-нибудь случайный пустяк вызывал уныние или буйную радость у здоровенного, сильного мужчины — у одного из-за того, что попал гребцом на левую, а не на правую, как загадал, сторону шлюпки, у другого потому, что паруса под ветром сначала натянулись на грот, а не на фок-мачте…

Но я напрасно посмеивался над ними. Последующие события сблизили меня с этими простыми работящими людьми, и я понял причину их суеверности.

После вечерней молитвы наступала ночная вахта. Точнее, командор разделил ночь на три части: вахта начала ночи, вахта середины ночи и вахта утренней звезды. Кают с койками тоже было три: одну занимал командор, другую мы с Барбозой, третью кормчий, лекарь и священник. Остальные спали где придется: прямо на палубе, вдоль бортов, в трюме на бочках, в носовой и кормовой надстройках.

По утрам жалко было смотреть на промерзших матросов, завернувшихся в самое невообразимое тряпье, в тяжелом сне распростертых на досках. Если в темноте на них наступали ногами или волна, перехлестнув борт, обливала, им оставалось только ворчать и смиряться.

Едва вставало солнце, над кораблем опять звенел голос Фернандо.

— Благословен будь свет дневной,

Благословен будь крест святой!

— пел юнга. С этого начинался день Боцманы выдавали суточную норму еды, вина, пресной воды и дров. Пищу для себя и для офицеров матросы, объединяясь в товарищества, готовили на жаровнях, в ведрах, котлах, котелках. Около них кормились и юнги.

Одной из обязанностей юнг было вести счет времени. У нас на кормовой надстройке висели ампольеты — песочные часы. Мелкий, почти белый песок (командор погрузил в запас два мешка такого песка) пересыпался через дырочку из верхней половины часов в нижнюю как раз за полчаса. Тогда юнга переворачивал склянку, и песок опять начинал сыпаться. Юнгу сурово наказывали, если он забывал перевернуть склянку: ведь кормчий мог ошибиться в прокладке курса из-за незнания точного времени.

Фернандо быстро освоился с ампольетами. Он мне рассказывал, что у него развилось какое-то особое «чутье на полчаса»: где бы ни был, чем бы ни занимался на корабле, он внезапно ощущал, что полчаса вот-вот кончатся, и стремглав несся переворачивать склянку.

То ли он сам выдумал, то ли его научили матросы, но он всегда пел при этом одни и те же бесхитростные песенки. После пятой склянки, помню, такую:

Пять минуло — шесть прошло.

Бог захочет — семь придет.

Ход быстрей, усердней счет!

А после восьмой такую:

Лишь в склянке кончится песок —

И время вахты выйдет!

Мы доплывем, хоть путь далек,

Господь нас не покинет!

Барбоза мог подолгу рассказывать об Индии и Малакке, я с жадностью впитывал новые сведения.

Часами я размышлял над тайной, окутывавшей наш поход. Меня волновал и будоражил Магеллан. Он вызывал во мне чувство, похожее на чувство к отцу, хотя был всего на десять лет старше меня… Его прошлое, покрытое легендами… Уверенность и молчаливость, с которой он вел нас вперед… Намеки Альвареша.

Раздумывая над всем этим, я стоял у борта, там, где кормовая надстройка слегка от него отступает. В нише было безветренно и тихо. Взгляд мой упал на большую бомбарду поодаль и я заметил вычеканенные на ней слова: «Я скор и проворен; куда меня пошлет почтенный лозаннский совет, там я быстро кончу дело». Пушечные мастера обычно делали подобные надписи на орудиях, но я улыбнулся бахвальству: вряд ли совет швейцарского города намеревался послать свою бомбарду так далеко, как она уплывает с нами. И тут я увидел командора. Рядом с ним шел его слуга, малаец Энрике.

Этого раба и его жену Магеллан привез из Азии, и они всегда сопровождали его в Европе, даже на приеме у короля Карла, где Энрике задали ряд вопросов, на которые он вполне разумно ответил. Мне рассказывали, что по завещанию (все мы перед отплытием написали завещания) командор пожелал, чтобы в случае его смерти Энрике с женой получили свободу. Так распоряжались многие рабовладельцы: после смерти рабы не нужны, а отпуск их на волю — богоугодное деяние. Но Магеллан в завещании далее указывал, что свободу он предлагал Энрике много раз, однако малаец от нее отказывался.

Энрике был невысок, строен, на вид лет тридцати, со смуглой кожей, прямыми, блестящими от солнца волосами и толстыми губами на маленьком, всегда почему-то грустном лице. Его узкие руки проворно взлетали, когда он готовил еду для командора — обязательно публично, на виду у всех. Он также следил за его одеждой, каютой — в общем выполнял обязанности слуги. Подражая, вероятно, хозяину, Энрике был неразговорчив и хмур. С матросами он не сближался и поглядывал на всех нас с опаской, по-моему. Сделав свои дела, он усаживался около каюты и застывал а неподвижности. Иногда мне казалось, что губы его шевелятся — может быть, он молился или пел про себя?

Магеллан и Энрике остановились в нескольких шагах от меня, и, кончая, видимо, разговор, Магеллан сказал:

— Недовольства я жду. Гроза разразится, я знаю. Испанцы злятся. Но то ли мы с тобой повидали? Когда мы дойдем до твоей родины и осуществим задуманное, самые буйные и злые станут благодарить нас. А пока положимся на провидение: если оно против, мы все равно ничего не добьемся. Но сделаем все, что можем.

Энрике наклонился, поймал руку командора и поцеловал ее. Магеллан осуждающе покачал головой.

Пока они не отошли, я почти не дышал, боясь привлечь их внимание. Узел запутывался еще туже. Оказывается, рабу известен план Магеллана! Что у них за отношения? «Гроза разразится…» Ничего не понимаю!

Я пытался найти логическую связь вещей и не находил; считая себя человеком с воображением, я старался угадать неизвестное, но вскоре в своих фантазиях добрался до такой чертовщины, что бросился на койку и уснул.

Меня разбудили крики матросов. Я выскочил на палубу и увидел впереди по курсу широкий столб черного дыма, подымающийся прямо из океана. Казалось, что океан вспыхнул и мы плывем в самое пожарище. Крики становились громче и резче, многие судорожно крестились, падая на колени.

— Прекратить! — раздался громовой голос над нашими головами. Это произнес командор, только что поднявшийся на корму. Я и не ожидал, что его голос может быть столь зычным. — Это вулкан! Мы подходим к Канарским островам! Здесь всему экипажу отдых!

— Дети мои, — вслед за тем послышался быстрый говорок Барбозы, — впереди обыкновенный паршивый вулканчик. Смотрите на него и привыкайте, потому что в преисподней, куда мы все попадем, дыма гораздо больше.

— Я был в Тенерифе и лазил на вершину этого вулкана, — гулко звучал голос Родригеса, — дырка как дырка, вроде трубы.

— A от чьей печи труба? — ехидно спросил кто-то.

— Сходи разберись, может, вина хозяин нальет, — отвечал Родригес.

Посмеиваясь, сконфуженно переглядываясь, матросы расходились.

Я подошел к Барбозе и вдруг увидел, что он стоит, сжимая кулаки, оглядываясь на корабли сзади и произнося слова, не предусмотренные никакой нравственностью.

— Дуарте, — спросил я, — что с вами?

Он круто повернулся и ушел от меня.

Меж тем из океана вынырнула вершина горы, сначала тонкая и короткая, куда уже струи дыма, шедшего из нее. Но с каждым часом вулкан подымался перед нами все выше своим округлым каменным телом, а дымный поток, наоборот, удалялся, как бы отодвигаясь к небесам, превращаясь в плохо заметное темное облачко.

Большая часть экипажа съехала на берег, вахтенные грузили воду и продовольствие. Приятно было почувствовать под ногами твердую землю. Белые домики испанского селения уютно проглядывали сквозь зелень высоких кустов и низких пальм с непривычными для нас узкими и твердыми листьями. Я медленно шагал к ним по мощеной дороге, прослеживая взглядом изгиб могучего туловища вулкана, у ног которого поселились люди, у пояса плыли тучи, а к голове прикасалось солнце. Легкое волнение охватывало меня: сбывались неясные детские предчувствия, явью обращались картинки из книг матушки. Вот и довелось мне ступить на заморскую землю, да еще идти по пеплу вулкана!

Сейчас, вспоминая себя в те дни, я смеюсь над собственной наивностью. Человеку не дано знать будущего, лишь поэтому он дает волю чувствам.

Со мной шел и расспрашивал обо всем Фернандо. Я передал ему то, что знал про эти острова из книг и рассказов бывалых людей. Острова были известны еще древним. Называли их Счастливыми, потому что люди, жившие здесь, не знали нужды, голода, войн. Потом про острова в Европе забыли на целую тысячу лет. Два века назад итальянцы натолкнулись на них, но вскоре вновь забыли. Наконец в 1402 году француз Бетанкур[28]каким-то образом доплыл сюда, завоевал часть архипелага и основал здесь свою сеньорию. Она переходила из рук в руки, расширялась, и в 1477 году их высочество королева кастильская Изабелла окончательно прибрала сеньорию к своим рукам. Испанцы, высадившись впервые, услышали в лесу лай собак. А тогда ходила по Европе легенда, что на островах запада живут люди с песьими головами: вот и назвали острова Канарскими, то есть Собачьими.

В действительности здесь издавна жило племя гуанчей[29] — потомки тех, кого издавна звали счастливыми: мудрое, доброе, честное племя. Они почти не носили одежды (зачем она в том благодатном климате!), а уж тем более не знали о панцирях, а копья имели с деревянными или каменными наконечниками. Но гуанчи упорно воевали с пришельцами. Королеве Изабелле пришлось послать сюда отряд воинов, закованных в металл. И рыцари победили туземцев и их собак, чьи голоса слышали первые поселенцы.

— Значит, наши победили этих гуанчей? — удовлетворенно сказал Фернандо. — А вот собак — зря, я собак люблю. — Но потом вздохнул и добавил: — Жалко их, гуанчей. Они любили собак, значит, добрые были, хорошие люди…

В этот момент меня окликнули. Я увидел пышно одетую группу испанских дворян, догонявшую нас, и остановился. Впереди шел Хуан де Картахена, капитан «Сан-Антонио», королевский инспектор армады, имеющий право контролировать распоряжения командора. Он был высокого роста, широкоплеч, с короткой щегольской бородкой и холеными усами на французский манер. Его крупная, массивная голова уверенно и горделиво сидела на мускулистой шее. На нем был короткий шелковый плащ, отороченный серебряной вышивкой, с пышными вокруг ворота белыми кружевами. Под плащом роскошный фиолетовый камзол. На ногах красные штаны, испанские короткие сапоги желтого цвета, с многогранными раструбами.

За ним шли Гаспар де Кесада, капитан «Консепсиона», и Луис де Мендоса, капитан «Виктории», одетые столь же великолепно и изысканно, окруженные десятком расфранченных слуг. Ближе к Кесаде держался его личный телохранитель Луис де Молино — молодой человек из разорившейся дворянской семьи, чванливый молодец с наглым выражением глаз и брезгливо изогнутыми губами.

Я поклонился, испанцы вежливо ответили мне тем же.

— Сеньор Викорати, вы человек, не являющийся подданным его величества короля Испании, — начал Хуан де Картахена. — По возвращении в Европу ваш рассказ о плавании армады получит немалый вес. Не соблаговолите ли вы высказать ваше мнение о начале плавания и о порядках, установленных сеньором Магелланом?

В те немногие мгновения, что я собирался с мыслями, царило напряженное молчание.

— Благодарю вас за высокую оценку моего скромного мнения, сеньор Картахена, — ответил я. — Я неопытный мореход, впервые участвую в большом плавании и не знаком с корабельными порядками. Может быть, поэтому распоряжения сеньора Магеллана показались мне естественными…

— Естественными! — воскликнул Кесада. — Мы, благородные дворяне его величества, должны каждый вечер унижаться перед чужеземцем, желать ему доброго плавания, а он в ответ цедит два-три слова, будто бы отдает на ночь приказания слугам!

— В обычае мореплавателей собирать совет капитанов для решения важнейших вопросов, — вступил в разговор Мендоса. — А о чем он с нами советуется? О пустяках: нет ли больных на судах, да как их быстрее вылечить и тому подобное! Мы не знаем даже, куда мы плывем, в какую бездну увлекает нас самоуверенный португалец!

— Матросы говорят между собой, что все мы пропадем в этом бесцельном и зловещем походе, — немного гнусавя, сказал Молино. — Магеллан никому не верит, и ему не верит никто. Все ждут ужасных событий…

— Желаю вам здоровья и бодрости в нелегкие дни, предстоящие нам, — быстро прервал его Картахена, недовольно нахмурив брови.

«Так вот оно что! — думал я, глядя им вслед. — Вот о какой грозе говорил командор! Нашу пеструю команду, половина которой никогда не бывала в море, пугают разными страшными слухами не только португальские агенты, но и сами капитаны кораблей. А командор ничего не опровергает, он молчит и молчит, и от этого слухи кажутся еще достоверней. Что же будет? Неужели поход рухнет, едва начавшись?»

Фернандо, отскочивший при виде знатных господ, уже опять переминался около меня с ноги на ногу.

— Матросы говорили: сеньор Картахена ругает в открытую командора всякими нехорошими словами, — сказал Фернандо.

…К вечеру командор пригласил меня в свою каюту.

— Сеньор Викорати, — сказал он, — я знаю, вы ведете дневник плавания. Такие дневники ведут еще несколько человек, в том числе и я[30]. Однако всех нас, подданных его величества, легко заподозрить в неискренности, Я хочу, чтобы ваши записи были полны и подробны, а поэтому предоставляю вам право присутствовать на советах капитанов армады. Первый совет в вашем присутствии начнется с минуты на минуту: шлюпки с капитанами, с кормчими уже подходят.

Отбили одну склянку, и совет был в сборе. В каюте сразу стало тесно. Прибыл и капитан нашего самого маленького судна — «Сант-Яго», португалец Хуан Серрано[31], с которым я еще не был знаком.

— Капитаны! — начал Магеллан, — Как вы знаете, от Канарских островов есть два пути. Один, открытый Колумбом, — испанский путь: напрямик к островам Карибского моря, а потом мимо них и материка спускаться на юг. Другой, открытый Кабралом[32] и используемый португальцами для плавания в Бразилию: спуститься на юг вдоль Африки, а затем повернуть на запад и пересечь океан в самом узком месте. Какой изберем мы? Ваше мнение, капитаны?

— Предлагаю идти испанской дорогой, — сказал Кесада. — Мы все время будем вблизи своей территории, и, если что-нибудь случится, сможем искать помощи и защиты у испанских поселенцев.

— Хороша будет помощь, если у нас отберут корабли или переманят половину команды в какую-нибудь экспедицию за — золотом, — живо возразил Серрано. — Кому не известно, сколь буйны и своенравны ваши поселенцы и как они не исполняют приказы даже самого короля!

— Капитан Хуан де Серрано, — высокомерно проговорил Картахена, — ушам испанцев не подобает слушать хулу на их соотечественников. Тем более из уст португальца. Мы — испанская армада и должны следовать испанскими маршрутами — это вопрос чести…

— Да! — энергично подтвердили Кесада и Мендоса.

— Я выслушал вас, капитаны, — с расстановкой выговорил Магеллан. — Мое решение таково: мы пойдем португальским путем.

— Если вы не считаетесь с мнением большинства совета, — с недоброй улыбкой вымолвил, вставая, Картахена, — то соблаговолите, наконец, изъяснить хотя бы нам, капитанам, куда мы идем?

— Мы идем туда, куда нас послал король, — ответил командор.

— Да, — повысил голос Картахена, — его величество отправил армаду на Молукки. А вы уводите ее в противоположную сторону. В ваш этот самый… — Картахена покрутил в воздухе ладонью, — …пролив верят лишь неразумные.

— Надеюсь, вы не имеете в виду его величество Карла V и его преосвященство Фонсеку? — холодно спросил командор. И, воспользовавшись заминкой опешившего дворянина, сообразившего, что действительно в дураки попадает король, громко сказал: — Шлюпки капитанам!

— Командор, — спросил я, когда мы остались наедине. — Я не сомневаюсь в правильности вашего решения, но, чтобы мне разобраться в происходящем, скажите: почему вы выбрали именно португальский путь? Неужели потому только, что вы португалец?

— Не потому, отнюдь. Есть много причин, Антонио, о которых я не буду говорить, так как они касаются интересов Испании и Португалии. — Голос его звучал задумчиво, нотки усталости пробивались в нем. — Я не буду скрывать от вас, да этого уже и не скрыть, — я не могу полагаться на испанских офицеров, в руках которых три корабля из пяти. Они ненавидят меня. В открытом море матросов взбунтовать нелегко, но если бы им удалось связаться с испанскими колонистами из Нового Света, они, не думая долго, убили бы меня, справедливо полагая, что король не слишком разгневается по поводу смерти иноземца…

Командор говорил грустные истины, однако же радость наполняла мою душу: мне доверяли, меня допускали к тайному и запретному!

— А зачем им это нужно капитан-командир? Что бы они делали потом?

— Власть, Викорати, власть и слава — вот к чему стремятся их кичливые сердца. Слова о том, что они не верят в пролив, — пустые слова, Викорати, нужные им для возбуждения недовольства в команде. Они думают только о корысти, они думают, что сами, без меня откроют пролив, проберутся к пряностям, прославятся и разбогатеют. Если не удастся, они в неудаче обвинят мертвого Магеллана. Но я знаю, как все будет обстоять после моей гибели. Они сразу же перессорятся между собой и станут поодиночке ползать вдоль материка. Скорее всего корабли потонут, а команды погибнут: надменные рыцари — плохие навигаторы, я знаю. Оставшиеся в живых нагородят в оправдание столько небылиц, что сотню лет никто не решится двинуться по этому пути. Я не могу допустить подобное. Мой долг повелевает мне держать армаду в едином строю. Только плечом к плечу, только слив воедино усилия всех, можно совершить то, что нам надлежит…