0 subscribers

Наутро герольд объявил об отплытии. Капитан-командир приказывал всем капитанам вести тщательный учет провизии, каждые две недели

Наутро герольд объявил об отплытии. Капитан-командир приказывал всем капитанам вести тщательный учет провизии, каждые две недели лично проверять, сколько ее и в каком она состоянии. Самую лучшую еду удвоенными порциями выдавать больным. Выручать друг друга, в беде не оставлять.

Вначале мы держались неподалеку от африканского берега. Он был плоский, бурый, и раскаленное дыхание Большой пустыни доносилось оттуда. Отрываясь от своих записей, я вспоминал, как пугал этот берег португальских мореходов. Им казалось, что они вступают в область смерти и пепла, И когда на их пути встал мыс Бохадор, выжженный, растрескавшийся, то ни приказы принца Генриха, ни золото не могли заставить моряков двигаться дальше. Страх остановил армады. Положение спас оруженосец из свиты принца по имени Жил Эанниш. Он, боясь потерять милость своего господина, решился на этот подвиг. На крошечном судне Эанниш обогнул мыс Бохадор[33]. Букет цветов, вывезенный им из-за мыса, ободрил капитанов: значит, там есть жизнь, можно двигаться к югу. Король посвятил Эанниша в рыцари, возвел в благородное сословие, удостоил других почестей и богатых даров…[34]

Ныне совсем не то. Серые крепости португальцев поднялись вдоль африканского побережья. Отсюда они вывозили рабов…

По мере движения на юг становилось все жарче. Солнце, выныривая из океана, начинало палить с раннего утра. Диск его взбирался выше, выше и жег сильнее, сильнее… К середине дня солнце будто наваливалось на наши плечи расплавленным давящим грузом. Лучи как кнутом хлестали по телу. Воздух уподоблялся горячей смоле, стекающей в грудь. Цепи, якоря, пушки обжигали руки. Дневная вахта казалась пыткой. Каждый старался укрыться в тень от борта.

Морская вода, зачерпнутая ведрами, не освежала. Купаться же в море было нельзя: за кораблем неотрывно плыли стаи акул. Вечером, когда свежело, матросы развлекались их ловлей, На толстый крюк накалывали кусок солонины и бросали, привязав веревку, за борт. Ближайшая акула его заглатывала, И ее с шумом и хохотом вытягивали на палубу. Длинные, в два человеческих роста, заостренные тела морских хищниц бились у борта, широко разевая пасть, в которую могло бы влезть самое большое ядро бомбарды. Их маленькие зеленые глаза на плоской, как лепешка, голове вылезали, хвост всполошенными ударами разил вокруг. Твари эти удивительно живучи: они пытались кусаться даже после того, как головы были отделены от туловищ. Кожа акул по твердости не уступает доске из мореного дуба: копья от нее отскакивали, приходилось работать топором. Но акулье мясо невкусное, и матросы скоро бросили эту забаву.

Недолго довелось нам проклинать жалящее солнце на безоблачном небе. Вскоре мы с тоской вспоминали о нем. Началась полоса осенних дождей и штормов.

Как-то вечером Магеллан стоял на носовой надстройке, тревожно всматриваясь в даль. К нему присоединился Барбоза, и они вполголоса заговорили.

Я тоже смотрел вдаль. Взору открывалось обычное. Далекая линия берега и остывшее, почерневшее у горизонта небо над слабо мерцающей водной гладью — там закатывалось солнце. Внезапно командор обернулся и громко скомандовал:

— Боцман, всех наверх! Паруса долой! Курс в океан, подальше от берега! Идет шторм!

И сразу, словно в ожидании этого приказа, донесся первый порыв влажного ветра. Лицо океана сморщилось от мелких, тотчас же родившихся волн. А черная кайма у горизонта вдруг двинулась на нас, напрочь задергивая небо непроницаемым пологом низких туч.

Потемнело. Глухой протяжный грохот возник в воздухе. В быстро наступающей темноте я скорее угадал, чем увидел, исполинские валы, катящиеся к армаде правильным строем, словно все горы на свете ожили, построились ряд за рядом и спешили нас раздавить. Грохот грома раздался над моей головой. Сокрушительный ветер ударил по кораблю. Каравелла вздрогнула и качнулась. Не успела она оправиться, как водяная башня поднялась перед ее носом…

Я потому так подробно пишу, что это был мой первый океанский шторм, а первое всегда памятней. Уцепившись за мачту, я в ужасе молился. Где уж было смеяться над матросскими суевериями: чудилось, никто, ничто, кроме провидения, не спасет нас от океана, вставшего на дыбы, и неба, разбитого на куски сотнями молний. Такими ничтожными, такими беспомощными представлялись люди с их руками, хрупкими костями, слабыми мышцами и каравеллы, малые деревянные посудины из тонких досок.

Ко мне, держась за веревки, протянутые между мачтами и бортами, чтобы не упасть от качки и не быть смытым в воду, подобрался Барбоза.

— Командор приказал: на палубе только вахтенные! — крикнул он мне в ухо.

Я кое-как доплелся до каюты, привязался к койке и попытался уснуть. Не тут-то было! Меня бросало из стороны в сторону.

Среди ночи в каюту ввалился Барбоза. Вода стекала с него, как с акулы, когда ее вздергивали на крюке. Широко расставив ноги, он стащил с себя одежду, выжал, прикрутил к спинке койки и полез в сундук за сухой курткой. Переодевшись, Барбоза с ухмылкой осмотрел мое крепление, потрогал завязки.

— Член экипажа армады обязан знать морские узлы, — объявил он и ловко перетянул веревку как-то гораздо удобней. — А вы неплохо выглядите, сеньор негоциант. Некоторая бледность вам даже к лицу, женщины бы ее оценили.

Я представил, что бы могла подумать моя дама, увидев меня в подобном положении — мокрого, лохматого, грязного, — и невольно улыбнулся. Удивительно, как юмор успокаивает и облегчает: через минуту я уже крепко спал.

Утром слегка посветлело. Ветер не стихал, волны не уменьшались. Крутые хлесткие валы из глубин океана неслись нам навстречу и зло стряхивали свои пенные шапки на палубы каравелл. Но «Тринидад», как молодой упрямый бычок, вскидывая, словно гриву, вновь поднятые паруса, бодро взлетал на очередную волну, разбрасывая пену, будто отфыркиваясь, скользил вниз по ее склону и опять полз наверх. Сквозь косой дождь мелькали на водных кручах четыре остальных корабля, они шли шеренгой, и даже «Сант-Яго» не выпадал из нее.

Меня слегка мутило, но вчерашний ужас прошел. Теперь я думал не о провидении, а об умелости человеческих рук, глубине ума, твердости сердец, научившихся перечить океану и не поддаваться ему, даже когда он в неистовстве.

Так началась наша двухмесячная страда. Не переставая, лили дожди. Нежданные шквалы рвали паруса. Штормы, то ослабевая, то нарастая, сменяли друг друга. Неделями мы не видели солнца. Беспрестанная качка выматывала силы. Лавирование среди волн при противном ветре требовало неустанной внимательности кормчих и постоянной физической напряженности матросов. По нескольку раз в течение часа приходилось менять курс, ставить, убирать или перекидывать паруса от борта к борту — причем всегда внезапно, бегом, дорожа мгновением, ибо каждое могло быть роковым. И так день за днем, ночь за ночью, среди свиста, гула и рева на пляшущей палубе, на гнущихся мачтах, где ветер затыкает рот и вода заливает ноздри.

Редко удавалось сварить еду. Мы ели сырую солонину, от которой растрескивался язык, и клейкое месиво вместо лепешек, если кто-нибудь ухитрялся его изготовить. Вечно мокрую кожу разъедала морская соль. Спали урывками, и многие не могли, проснувшись, встать на ноги из-за судорог, одолевавших измученные конечности. В придачу потекли палубы, крытые, как оказалось, гнилыми изнутри досками, — о, взятки агентов короля Мануэла! Часть провизии испортилась, и командор впервые сократил паек.

Но мы шли, шли вдоль Африки, не сворачивая, раздвигая море-океан, не пряча лица армады среди оглушительных ударов, вопреки его гневу и наперекор его мощи. Лига[35] за лигой армада пробивалась на юг, потому что непререкаема была воля командора.

Команда «Тринидада» глубоко уважала капитана-командира, потому что видела, как он справедлив. Магеллан принял тяготы, ничем не выделяя себя. Непонятно было, когда он спал. Матросы суеверно считали, что он способен круглые сутки бодрствовать, то руководя кормчими, то обследуя судно, беседуя с матросами, успокаивая больных, распоряжаясь, принимая рапорты, переговариваясь сигналами с другими кораблями… Не помню, писал ли я раньше, что командор хромал. Мавританское копье в Африке размозжило ему сухожилие правей ноги. В сырость рана начинала болеть сильнее, хромота усиливалась. Но он легко и сноровисто пробегал по палубе при такой качке, когда и здоровые передвигались на четвереньках. Магеллан получал, как и мы, общие продукты, в ненастные дни тоже ел всухомятку.

На трех судах, где командовали испанцы, матросы этого не видели, а капитаны не хотели знать. Картахена, Кесада и Мендоса не упускали случая разжечь недовольство матросов. Они и их приспешники нашептывали испанцам, которых, как я уже говорил, было больше половины экипажа: видите, португалец нарочно повел нас самой трудной дорогой, чтобы обессилить команду, истрепать корабли и потом предать всех королю Мануэлу, выслуживаясь за измену. Король Мануэл испанцев отправит на костер как еретиков, нарушивших папский указ о разделе мира между Португалией и Испанией[36]. Матросам других стран они намекали, что, мол, Магеллан издевается над всеми, ибо провизии сколько угодно и, не будь Магеллана, матросы питались бы вволю. Если испанские капитаны по приказу командора отводили больным лучшие места, тепло одевали, вдосталь кормили, то делали вид, что совершают это тайком от капитана-командира.

Вероятно, командор от верных людей знал о бесчестных проделках своих вероломных помощников. В число верных входили не одни португальцы, но также испанцы и иные мореходы из тех, кто давно служил во флоте и мог оценить опытность, хладнокровие и терпение командора. Кроме всего прочего, они примечали, что до сих пор Магеллан не подверг ни единого матроса телесному наказанию. Боцманы, правда, гибкими линьками вгоняли расторопность в спину нерадивых, но это было в порядке вещей и велось бы при всяком командоре.

Как бы то ни было, Магеллан молчал. Одного он требовал неукоснительно — соблюдать установленный распорядок: молитвы, чередования вахт, вечерние приветствия флагману от капитанов, точное исполнение приказов, отдаваемых с «Тринидада». И какая бы ни стояла непогода, каждые десять дней из полузатопленных шлюпок, ворча и ругаясь, взбирались к нам на борт капитаны на совет.

Я видел, как накалялась атмосфера советов. Особенно вызывающе держался Картахена. Его буквально бесило оттого, что он, знатный дворянин, близкий королю, инспектор армады, должен час с лишним среди губительных волн пробираться в шлюпке на «Тринидад», чтобы тут перед хромоногим выскочкой отвечать на дурацкие вопросы: как лечат ногу у какого-нибудь Хуана, не прогоркло ли масло, какова длина запасных канатов и так далее! Да еще выслушивать поучения: чем избавлять матросов от язв на коже, каким образом брать север…[37] «На это есть боцман, лекари, штурманы. А я Хуан де Картахена!» — красноречиво говорило его лицо.

Но Магеллан вроде бы не замечал гримас и оскорбительных намеков капитана «Сан-Антонио», деловито и обстоятельно расспрашивал и давал указания. Думаю, что испанцы, привыкшие к бахвальству и мелким перепалкам, принимали сдержанность командора за проявление слабости характера. А я порой ловил мельком его взгляд в сторону Картахены и догадывался, что судьба дворянина решена.

В один из вечеров мы с Фернандо стояли на палубе и наблюдали за церемониалом окончания дня: корабли приближались, приветствовали командора, и он в рупор с кормы отдавал распоряжения на завтра. Искусные кормчие, невзирая на волнение моря, подходили плотно к борту «Тринидада», и несколько минут каравеллы плясали друг перед другом, как породистые морские лошадки.

Последним показался «Сан-Антонио». Он лихо развернулся, кормчие уравняли скорости, и пронзительный голос донесся вдруг к нам с мачты:

— Эй вы, дохлая команда, и ваш капитан, как его там…

Все головы на «Тринидаде» повернулись к «Сан-Антонио». Фернандо горячей рукой сжал мое запястье. Каравелла замерла, и еще слышнее стал пилящий посвист ветра в мачтах и хлопанье мокрых парусов.

Магеллан поднял рупор.

— Капитан Хуан де Картахена! — внятно произнес он. — Наведите порядок на корабле!

— У меня все как должно, — откликнулся Картахена, — не так, как у вшивых… — Конец его фразы заглушил ветер и смех окружающих испанцев.

«Сан-Антонио» отпрянул от «Тринидада» и быстро удалился.

Магеллан, не произнося ни слова, смотрел ему вслед, затем крупными шагами сошел с кормы и скрылся в каюте.

— Как же теперь? — прошептал Фернандо, вопросительно вытягивая тонкую, прозрачную шею: он похудел и ослабел в штормовые недели.

Тяжелая, сильная рука Барбозы легла ему на плечо.

— А теперь будет так, как нужно, — сказал он с нескрываемой торжественностью.

Ночью я записал происшедшее, с трудом нанося буквы на лист дневника. Шторм не смолкал. Тягуче скрипели мачты в пазах. Свирепое море терлось и билось за узкими гнутыми шпангоутами, недоумевая, видно, почему ему никак не удается ворваться сквозь такое никчемное препятствие внутрь корабля. А наш крошечным людской мирок, противостоящий безграничному бездушному океану, располосовала трещина вражды и ненависти. И чудилось: в трещину ворвутся сатанинские силы, взорвут армаду и клочья ее разбросают по краям света.

Рядом на своей койке безмятежно спал Барбоза.

В полдень «Тринидад» поднял сигнал: «Совет капитанов». Я сразу увидел, что все четверо прибыли во всеоружии: при шпаге, мече и кинжале. Картахена надел под камзол нагрудный панцирь; трое остальных, судя по замедленности движений, были в кольчугах. Они рассаживались, не глядя друг на друга.

— Капитаны! — как всегда стоя, начал Магеллан.

Но его перебил Картахена. Он вскочил с места и выкинул вперед левую руку, положив правую на рукоять кинжала. Картахена был на голову выше Магеллана и, глядя на него сверху вниз, заговорил всхрапывая:

— Хватит, португальская кукла! Мы не дадим тебе погубить армаду! Мы выберем другого командора! Мы…

Договорить ему не удалось. Магеллан пересек каюту и с размаху бросил руку на плечо Картахены.

— Именем короля! Вы мой пленник! — крикнул командор.

Дальше счет шел на доли секунды. Картахена презрительно повел было своим широким плечом, но искра недоумения промелькнула в его глазах: рука Магеллана лежала на плече, как тяжелый молот на наковальне, и плечо с трудом проворачивалось под ее тяжестью. Потом я поймал едва заметное движение Кесады и Мендосы в сторону Картахены, а Хуана Серрано, капитана «Сант-Яго», наоборот, — в сторону командора. Я пришел без оружия; руки мои инстинктивно потянулись к тяжелому дубовому табурету. Нас было трое против троих. Все шумно дышали.

В этот момент отлетела дверь каюты, просунулось дуло аркебуза, и за ним появилось напряженно-веселое лицо Барбозы.

— Капитаны поссорились, ай-ай-ай-ай, — почти ласково пропел он, направляя аркебуз на Картахену.

За Барбозой ввалились четверо матросов с обнаженными мечами.

— Взять! — приказал Магеллан. — Заковать в кандалы!

— Меня — в кандалы! — зарычал Картахена. — Я назначен самим королем! Ты поплатишься, португальская собака! Де Кесада и де Мендоса, чего же вы смотрите? Сначала меня, потом вас!

Испанцы молчаливо отводили глаза.

— Пройдите, прошу вас, уважаемый сеньор, — вежливо приговаривал Родригес, и его могучая рука, ухватившись возле шеи за панцирь Картахены, без видимых усилий влекла того через каюту к дверям.

— Хуан де Картахена за открытое неподчинение моим указаниям отстраняется от командования «Сан-Антонио» и от должности инспектора армады. Вместо него я назначаю Антонио де Коку. Капитаны! — сурово продолжал капитан. — Наша мощь в единодействии! Против армады стихии неба и моря, огромные расстояния, засады кораблей короля Мануэла и многое другое, чего еще не ведаем. Как командир, я требую безоговорочного подчинения — иначе мы пропадем! Как человек и дворянин, я прошу не усугублять распрями и без того нелегкую жизнь команды и не порочить честь мореходов его величества, доверившего нам опасное, славное и — если распри не помешают — на редкость выгодное предприятие. А теперь слушайте мой приказ: путь вдоль Африки кончен, курс юго-запад, через океан!

Через две склянки армада развернулась боком к ветру. Всхлипнули сразу же наполнившиеся паруса. Накренившись на правый борт, каравеллы понеслись по Атлантике, отрываясь от берегов Старого Света[38]. Тучи тянулись низко, однако волны ослабели. И едва стемнело, мы увидели, что к нам для ободрения явилось небесное знамение — огни святого Эльма[39].

Они возникли прямо из тьмы, раскаленно-желтые шары, то узенькие, как пиастры, то величиной с кошачью голову. Шары плыли куда им вздумается, не обращая внимания на ветер, спускались к палубе, блуждали между парусами, тянулись к людям. Святые тела, к радости команды, приходили и в следующие ночи. Никому не мешая, играли они над кораблем. «Слава богу! — говорили матросы. — Святой Эльм к нам благосклонен. Значит, нас ждет удача. Святой Эльм за командора! При Картахене святой знаков не подавал…»

Как наивны мы были! И я поддался общему настроению. И Барбоза, насмешник Барбоза удовлетворенно крутил ус и звонко щелкал Фернандо по голове. Юнга обиженно бросался на него с кулаками, и Барбоза с показным испугом закрывал живот от ударов. Фернандо наступал, наступал, пока вдруг ноги его не переворачивались кверху и он не повисал головой над очагом. «Друзья, — звал Барбоза, — есть поросеночек, коптить пора! Хотя разве это сало?» — разочарованно похлопывал он по узкому заду юнги.

Однажды, когда мы уже пересекли экватор, явилось самое большое святое тело. Оно опустилось на верхушку грот-мачты и неподвижно застыло там. На корабле стало светло, как в летнее утро. Команда, не ложась спать, следила за этим маленьким солнцем. Видели его и с других судов армады. Огонь святого Эльма озарял дорогу, брал нас под свое покровительство.

Два с половиной часа осенял он армаду и на прощанье вспыхнул ослепительным победоносным пламенем. Когда зрение вернулось, проглянули разрывы в облаках, изогнутая луна, странные южные звезды, и блеклая тень от мачт, летящая по волнам.

Утром показался берег страны, открытой моим страстным и несчастным соотечественником Колумбом.