0 subscribers

В субботу, 27 апреля 1521 года, после полуночи шестьдесят человек в нагрудниках и шлемах отплыли на шлюпках. Магеллан не велел к

В субботу, 27 апреля 1521 года, после полуночи шестьдесят человек в нагрудниках и шлемах отплыли на шлюпках. Магеллан не велел каравеллам подходить близко к берегу: море здесь было мелко. По той же причине мы не надели поножи, ибо предстояло идти по воде и не стоило отяжелять ноги.

За нами плыло тридцать баланг — местных лодок с нареченным доном Карлом, его придворными и воинами. Командор не разрешил им принимать участия в бою.

Весла лениво отталкивали воду назад, разбивая пугливые лунные блики. Матросы переговаривались, шутили, не особенно спеша: до Матана рукой подать. С 6аланг неслись заглушенные звуки туземной лютни.

Мы добрались до Матана поздней ночью. Низкий берег едва угадывался. Но там горели костры, доносились отрывки воинственных выкриков. Магеллан поднялся и долго присматривался к мятущимся огням. Может быть, мне показалось в темноте, что он с сомнением оглядел три свои шлюпки с дремавшими матросами, переводя взгляд на десятки береговых костров? Сигналом подозвал балангу с придворными раджи и отправил их на берег.

— Скажите смутьянам, — пояснил он, — что они должны повиноваться воле Испании, признать христианского государя, нареченного доном Карлом, и выдать контрибуцию. Тогда я стану их другом и защитником. В противном случае они узнают, какие раны наносит оружие европейцев.

Не прошло и часа, как послы вернулись.

— Послам сказано, — переводил Энрике, что у восставших тоже имеются копья, а также колья, закаленные на огне. Восставшие наслышаны о благородстве испанцев и просят не нападать сейчас, а дождаться утра, чтобы к ним могло подойти подкрепление.

— Прием известный, — насмешливо отметил командор. — Они думают, что мы, узнав о подкреплениях с утра, немедля бросимся на приступ в темноте и попадем в какие-нибудь подготовленные ловушки. Не выйдет. Мы уважим их просьбу. Спать до рассвета!

…Шлюпки плавно покачивались. Предутренняя прохлада очистила воздух от тропической духоты. Спал Фернандо, покоя голову у меня на плече. Спал Родригес, облокотившись на руль и бормоча проклятия, когда под его тяжестью руль начинал ходить ходуном. Смежил очи и Магеллан. Я смотрел на него и размышлял над путями человеческих судеб. Три года назад в это же время я беседовал с многоречивым и сладкогласным послом папы Франческо Кьерикати. Посол вернулся с ночного бала, был навеселе. Кьерикати расхаживал в толстых носках по комнате, отхлебывал вино из чаши, закусывая каталонским сыром, и рассказывал сальности про архиепископа толедского. Перед расставанием он попросил меня подыскать приличные жемчужные подвески для дамы, каковая — Кьерикати улыбнулся — окажет за это немаловажную услугу церкви.

Не прошло с тех пор и семисот дней, а я сижу в шлюпке, зыбь азиатского моря колышет ее, на берегу голые люди обжигают на кострах колья, чтобы бросать их в меня. На соседней скамье прикорнул, не сняв шлема, человек с острым умом и тревожной тайной. Я представил на миг, что не было бы этого плавания, не встретился бы я с Магелланом — и даже привстал на скамье, оскорбленный предположениями. Все лучшее, что таилось во мне, выявилось в походе. Я заглядывал в глаза смерти, я познал ненависть к врагам и всеобъемлющее чувство товарищества, я узнал, каков он, удел человека и рыцаря, и уверился в своей способности нести груз до конца.

Магеллан пошевелился и открыл глаза.

— Ты не спишь, Антонио?

— Я вспоминаю ваш рассказ, сеньор.

Магеллан задумчиво покачал головой.

— Ты хочешь знать, что было дальше? Наши люди спят, до утра далеко. Я расскажу. Слушай.

…Вернувшись в Индию, я составил отчет для вице-короля, не упомянув ни о Большом Острове, ни о чем другом, важном для меня. В Индии меня ждало письмо Серрано. С радостью я узнал, что он жив и недалеко от Молукк. «Здесь можно создать рай на земле, Фернандо, — писал он. — Я иду дальше. Неясные планы бродят в моей голове. Но прежде посети Португалию, друг…»

Зимой 1514 года я сошел на берег Тежу. Сотни судов толпились в лиссабонской гавани Раштреллу и прямо вдоль морского берега. У самых стен Алфамы, старинного квартала церквей и дворцов, лихорадочно строили верфи, склады, конторы. Великолепное здание Индийской палаты украшало площадь. Базар блистал товарами Европы, Африки и Азии, здесь продавали рабов всех человеческих рас и племен. Я ощутил горячечный пульс Лиссабона. Там, в дебрях Азии, потоками лилась кровь, чтобы питать ненасытное чрево столицы. На остриях мечей, в том числе и моего, держалось процветание Лиссабона. И я пошел во дворец, чтобы получить награду, полагающуюся мне по праву.

Викорати, меня не пустили дальше порога! Разодетый, как попугай, дворцовый чиновник сказал мне: «Вы слишком долго пробыли в отлучке, сеньор. Его высочество не помнит и не знает вас. В лучшем случае вы можете рассчитывать только на должность привратника».

Мне, Магеллану, место привратника? Мои раны, мои абордажи, когда все стрелы и копья направлены на того, кто идет первым, штурмы и пожарища, горы убитых, блуждания по страшным джунглям и нехоженым морям — это называется: я был в отлучке. Значит, все мы были, оказывается, просто-напросто в отлучке. А те блюдолизы, что толпились вокруг короля безотлучно, — они-то и получали награды, даруемые из средств, что мы добывали «в отлучке»!..

Я очутился на улице буквально без гроша в кармане. Небольшие индийские сбережения я, еще будучи в Индии, доверил на хранение купцу Педро-Аннешу Абральдежу, отплывавшему тогда в Португалию, — он был у меня в доверии. Но он умер до моего возвращения, а наследники не отдавали денег. Я подал в суд; ты знаешь, Антонио, что рассмотрение подобных дел растягивается на годы. В нашем родовом поместье жили сестра с мужем и детьми, дохода еще хватало им на пропитание и одежду, да и не собирался я отбирать последний хлеб у своих племянников. Что оставалось делать? Единственное ремесло, которое я знал, была война… Собиралась армия против мавров в Марокко, я вступил в нее. Это было несчастливое для меня предприятие. Я охромел в нем, и моя честь происками врагов была поставлена под сомнение. Сеньор Менезеш, командующий армией, служил в Индии, знал меня и дружил со мной. Он погиб в бою, на смену прислали одного из дворцовых любимчиков, привыкших к интригам и лести. На военных советах я, по-обычному, говорил прямо о том, что считал нужным, и любимчик разгневался. Меня окружили шпионами, чинили унижения. Дошло до обличения в измене: Магеллана, через чьи руки прошли сокровища азиатских владык, не прилипнув к пальцам, обвинили в том, что он ни много ни мало как продал маврам двести коз из захваченного каравана. Двести коз, подумать только!

Мне пришлось уйти из армии. Вновь я очутился в пышном Лиссабоне, больной, нищий, без пристанища. За ранение выплачивали морадиа — крошечную королевскую пенсию. Ее хватало на оплату темной, без окна каморы на рыночном постоялом дворе и порцию лепешек с чесноком. Я не мог покупать даже свеч. На что оставалось мне рассчитывать, Антонио? В городе, отвергшем меня, в королевстве, не ведавшем обо мне, без средств, без цели, я, казалось, был обречен на медленное неуклонное угасание. Но это было не так — о нет! Я не чах в тоске — я ждал! Ибо где-то там, за пологом расстояний, на гребнях волн юга еще жил Серрано, мой названый брат, и поэтому мне оставалась надежда. Я жил — следовательно, жил и он: я не верил, что мы можем погибнуть в разновременье. Тянулись пыльные мои лиссабонские дни, темные и голодные ночи, пустые недели, сжимаемые гнетом надежды. Я торопил солнце, и мне казалось, что оно чересчур лениво вставало; я угрожал солнцу — мне чудилось, что оно слишком медленно прячется за горизонт. Не скрою: порою исступление охватывало меня. Большую часть жизни я уже пустил на ветер чужих бед и чужих утех. «Друг, нас двое!» — вспоминал я. Я знал мир, закрыв глаза, мог безошибочно вспомнить гавани Африки и форты Азии, но среди этого кружева стран и плетения толп для меня тогда по-настоящему существовала лишь одна живая душа: Серрано.

Однако я увлекся, Антонио, и впредь буду краток. Скажу лишь, что, когда в холодное утро я услышал властный стук в дверь каморы, еще не проснувшись, понял: стучит посланец с письмом от Серрано…

Когда мы вернемся с победой в Испанию, ты узнаешь секреты Магеллана, ибо победитель уже не нуждается в тайне. Ты поймешь все, когда прочтешь письмо Серрано. Ты увидишь, через какие поистине адские испытания прошел Франсиско, пока добрался до Молукк. Но он добрался, он увидел Молукки; он сумел стать важным и нужным человеком на Островах пряностей, он приобрел уважение владык Молукк. Султан Тернате выдал замуж за Франсиско свою дочь и ничего не делал, не посоветовавшись с ним. Серрано стал как бы представителем Португалии в Стране пряностей, представителем весьма независимым, с желанием которого приходилось скрепя сердце считаться вице-королям. Но самое главное не в этом. Самое главное — Франсиско звал меня к себе, звал, тоже намекая, что добраться до него можно с запада.

Моя надежда крепла. Теперь я уже знал, чего хочу и зачем буду жить дальше. Неторопливо додумывал свой план, проводя дни в порту и в дешевых тавернах, где собирались моряки. Там было много таких же, как я: обманутых воинов и мореходов, у которых украли молодость, а потом вышвырнули на свалку. Я знал их, они знали меня, и, когда я давал понять, что ищу выход из положения, они с горячностью соглашались пуститься за мной хоть на край света, лишь бы избавиться от постылой доли.

Приходили письма Серрано. Мой друг просил привезти побольше людей и оружия. Я видел, что мысли наши текут рядом.

Мне требовались корабли и солдаты, а откуда их взять бедному дворянину? Тем паче в Испании, где я был почти неизвестен, но куда намеревался явиться. Чтобы убедить придворных, я вооружился картой Бехайма[67], где был обозначен пролив на юге Западного материка, и заключил союз с Рюи Фалейро, считающимся лучшим астрономом Европы. Его простодушие и образованность нравились мне, чего я не могу сказать о его привязанности к гороскопам, составляемым по всякому поводу. Фалейро по своим собственным соображениям пришел к выводу, что такой пролив существует. Он с горячностью излагал мне свои высокоученые аргументы, а я с приязнью, хотя и с внутренней улыбкой, следил за его худым, нервным лицом, ибо знаменитый астроном никогда не выезжал из Европы…

Напоследок, желая сохранить свою честь в глазах соратников, я, как подобает подданному, напросился на прием к королю Мануэлу. Он долго не хотел меня принимать, но я настоял на своем, ссылаясь на древнее право нашего рода иметь доступ ко двору. Перед приемом король постарался собрать сведения обо мне. Они, видно, встревожили его. Думаю, что военачальники индийской армии рассказали Мануэлу обо мне то, что ранее скрывали в рапортах.

Меня допустили к королю Мануэлу. Он был один. Он не ответил на приветствие и ходил по комнате, пока я докладывал ему о своем намерении достичь Молукк с запада. Дважды Мануэл зевнул мне в лицо. Потом спросил, долго ли я буду симулировать хромоту и не пора ли мне кончить проедать зря королевские деньги? Я ответил, что как раз намерен сослужить королю важную службу, найдя новый путь в Индию. Король расхохотался. «Мне не нужны фантазеры и болтуны!» — бросил он. Я спросил, значит ли это, что его высочество не намерено представить мне подобающей должности? «Рядовым солдатом!» — отрезал король. Я сообщил, что не считаю зазорным быть рядовым, но выслуга лет существует и для солдата. Лицо короля позеленело. Позже я узнал, почему он так бушевал. Король не выносил, когда ему смотрели в глаза. Я осведомился, понимает ли его величество, что, лишая меня надежд на службу ему, он вынуждает идти служить другому государю? «Только попробуйте!» — воскликнул король, указывая рукой на дверь.

Конечно, он тотчас приказал следить за мной, но просчитался. Предвидя исход встречи, я заранее договорился со знакомым капитаном каравеллы, идущей в Испанию, и она подняла якорь, как только я ступил на палубу. Перед посадкой в шлюпку я громко объявил собравшимся вокруг морякам, что оскорблен королем и потому покидаю Португалию.

Мануэл был в бешенстве. Он велел сбить герб нашего рода с замка в Саброже, где жили ни в чем не повинная, перепугавшаяся сестра и ее дети. Король сознавал, что я не из тех, кто бросает слова на ветер, и перепугался. Мануэл собрал королевский совет. Они, вероятно, жалели, что выпустили меня живым из дворца. Совет порешил всячески противодействовать мне и постараться уничтожить.

Они старались, Викорати. Но старания эти лишь подтолкнули испанский двор: ведь если за мной охотится Мануэл, значит я действительно что-то знаю и стою. Покушение следовало за покушением. Сеньор Фонсека даже запретил мне появляться на улице без охраны. Ночью охрана отдыхала, а я частенько приходил домой по ночам. Мы с Барбозой не раз стояли спиной к спине, отражая удары наемных убийц. Но где им было справиться с воинами, прошедшими Азию! Незадолго до твоего, Антонио, появления в армаде агентам Мануэла удалось гнусными слухами восстановить против меня население Севильи, и лишь вмешательство испанских придворных спасло армаду от уничтожения. Зато подкуп купцов, снабжавших нас продовольствием, удался врагам. Ты знаешь эти подлые способы: сверху, скажем, мука добротная, а на дно положено гнилье или песок. Голод, охвативший армаду в океане, — свидетельство тому. Но мы прорвались через океан, Антонио; страх, внушаемый шпионами, оставил матросов, мятеж подавлен, каравеллы еще раз отремонтированы, мы прорвались, Антонио, и ни один король в мире уже не сможет нас задержать!

Что ж, мы привезем пряности в Испанию. Но не ради них одних веду я армаду. Пряности открыли до меня и привезут, если понадобится, без меня. Я потратил большую часть жизни для того, чтобы увидеть мир и понять, зачем я нужен ему. Я знал, что пролив существует, и не сомневался, что найду его. Но кругла ли Земля, я не знал. Об этом не знал никто, можно было только догадываться, верить или не верить. Теперь мы знаем. Доплыть не до Индии, не до Америки, не до Молукк, а наискосок через планету, обогнуть ее всю, так, чтобы открылись дороги куда угодно, — вот моя цель. Этого до меня не сделал никто. Мы — сделаем. Ни люди, ни стихии не остановят меня. Если понадобится, я буду беспощаден. Высший долг моей жизни — кругосветное плавание, и я исполню его.

И если это удастся, какие дали откроются перед нами! Я оставлю Серрано корабль и матросов-добровольцев: он подготовит условия для нашего вторичного пришествия. Во второе плавание я потребую и получу, без сомнения, от короля титул адмирала вновь открытых земель и вице-короля. Мы придем к Молуккам уже известной мне дорогой на десятках судов. Запад и восток, юг и север растворят двери перед нашими эскадрами. Я кликну клич по гаваням Португалии и Испании, опытные мореходы придут ко мне. И мы покорим эту планету, Мировой океан!

Казалось, дух истории вещает устами командора. С пламенным благоговением внимал я ему. Мне не приходилось ранее задумываться над истинами столь серьезными, но дерзкая мечта командора сразу же покорила меня. То, что мне представлялось величественной тайной, — знание пролива, было, оказывается, несущественной деталью в плане командора. Само достижение Молукк для него являлось только началом похода, грандиозного всемирного похода! Он взирал на мир с высоты таких помыслов, что мне было неловко вспоминать свои мелкие догадки.

— Командор, — говорил я, — располагайте мною! Есть цели, ради которых даже отданная жизнь — награда для человека. Но я предвижу бесчисленное множество препятствий…

— Конечно, Викорати, конечно! Ни одно крупное начинание не обходится без препятствий, и чем оно крупней, тем их больше. Но я верю, что человек по натуре склонен к доблестному риску, к героическому товариществу. Взгляни на команду армады: ты видишь, в какой монолит превратилась эта недавно сумбурная толпа? Я не тронул даже шпионов короля Мануэла, мне поименно известных, ибо уверен, что они примут сторону истины, а каждый человек нам дорог. Жаль, что Фалейро не ушел с нами. Какой-то дурацкий гороскоп предсказал ему смерть в походе. Ничего, я заберу его во второе плавание… Но как радует меня армада! Люди тверды, несмотря на все перенесенные бедствия.

Так говорил командор. Уверенность, страсть, дерзкая отвага читались в его глазах, ибо ни он, ни я и никто из нас не ведали, что провидение распорядилось по-своему и смерть уже дышит в лицо Магеллану.

…Раздалось пение петухов с баланг: малайцы берут их с собой в море на счастье — такая здесь примета. Рассвело. Берег выглядел пустым, но в лесу замечалось движение.

— Вперед! — негромко скомандовал командор.

Шлюпки двинулись к берегу. На расстоянии двух выстрелов из лука Магеллан велел остановиться. Дальше тянулось мелководье и не стоило рисковать шлюпками. Сорок девять воинов — пятидесятым командор — спрыгнули в воду. Она доходила до бедер. Не торопясь, предохраняя аркебузы от сырости, мы ступали по воде. Ветер дул нам в лицо.

Командир поделил людей на два отряда. Я, Фернандо, Родригес, Энрике остались с ним. Серрано возглавил второй отряд. Мы вышли из воды, и, едва вступили на кромку земли, как из леса показались островитяне. Их было несколько тысяч.

— Приготовиться! — скомандовал Магеллан. — Огонь!

И тут произошла случайность из тех, что невозможно предусмотреть заранее. Одновременно с нашим выстрелом туземцы издали свой боевой клич, и пронесся сильный порыв ветра. Вопль тысяч глоток заглушил залп, тем более что ветер дул от них к нам и мгновенно рассеял пороховой дым. Туземцы не услышали залпа, того самого залпа в воздух, который должен был решить бой. Тремя отрядами ринулись они с флангов и во фронт на нашу редкую цепь.

Матросы открыли беспорядочную пальбу. Магеллан кричал: «Прекратить стрельбу! Прекратить стрельбу!» — в шуме боя тонул его голос.

Тысячи копий, стрел, камней обрушились на испанцев. Будь мы в полном панцире, туземцы не могли бы нас ранить или убить. Но шлемы без забрала открывали лицо, и не хватало поножей от паха до пят. Нападающие целились именно в ноги.

Простая арифметика определяла теперь соотношение сил: на любого из нас приходилось теперь не менее пятидесяти нападающих, которые приблизились к нам почти вплотную. Люди не имели возможности перезарядить аркебузы, ибо копья и мечи заняли их руки. Шел ближний бой равным оружием при чудовищном численном превосходстве противника.

Я дрался рядом с командором, прикрывая его слева; справа рокотал голос Родригеса и свистел его разящий меч. Впереди Магеллана, обороняя ему ноги, дрались Фернандо и Энрике. Короткая стрела впилась в ногу Магеллана, и рана сразу посинела.

— Командор, стрела отравлена! — крикнул я, не особенно, впрочем, обеспокоенный, ибо здешние яды не смертельны, они временно парализуют мускулы.

Он мельком взглянул на рану и приказал:

— Передать матросам: отходить к шлюпкам! Отход прикрываю я!

— Командор! — загремел Родригес. — Отходи и ты! Без тебя прикроем!

— Молчать! — ответил Магеллан. — Я привел, я и выведу!

Только кисть Леонардо да Винчи сумела бы запечатлеть эту картину. По воде, медленно отступая, движется горстка испанцев. Толпа голых, желтокожих островитян, как в водовороте, крутится вокруг отступающих. Вдали шлюпки, на шлюпках возбужденно размахивают руками. Уныло бредут с аркебузами матросы, исполняя приказ об отходе. Они часто оглядываются назад, где, приковав врага, сражается в окружении четырех друзей их командир, у которого чувство воинской чести возобладало над всеми остальными. Совсем вдалеке видны каравеллы.

Первым покачнулся Энрике. Стрела наискось вспорола кожу лба, кровь залила глаза, он ослеп и не мог отражать ударов.

— Энрике, в шлюпку! — велел командор.

Мы продолжали отступать, сдерживая островитян, погружаясь все глубже и глубже в воду. Когда она дошла до колен, стало трудно делать повороты и выпады. Туземцам же, наоборот, вода была на руку: они подбирали плавающие поверху копья, колья, стрелы и вновь пускали их в ход. В результате они имели как бы неограниченный запас оружия и на расстоянии поражали нас. Но треугольник держался крепко. В центре его орудовал копьем Магеллан, по сторонам мелькали наши мечи. Родригес пел в такт ударам какую-то дикую песню, и бас его порой покрывал возгласы туземцев.

Сколько длилась эта битва четырех с сотнями, я не могу сказать точно. Перед нами, как в кошмаре, проносились, менялись, исчезали оскаленные, разъяренные лица островитян. Копья, стрелы столь густо носились в воздухе, что, казалось, множество нитей накрепко связывают нападающих и обороняющихся. Каждый из нас был уже легко ранен, копья дважды сбивали шлем с головы командора. А на шлюпках десятки аркебузов ждали, пока мы приблизимся на расстояние выстрела, чтобы разметать островитян!

Как приходит непоправимое? Кто ведает о замыслах провидения? «Смерть твоя рядом с тобой, человек», — писали древние. Краем глаза я заметил, что от шлюпок бегут к нам, не усидев, вопреки приказу, люди на помощь, когда жалобно вскрикнул Фернандо. Две стрелы и копье вонзились ему в лицо. Руки его разжались, и он боком упал в воду. Родригес, рыча, бросился к нему, приподнял. Наш треугольник распался. Четырех или пяти секунд, потерянных Родригесом, было достаточно, чтобы туземцы прорвались к нам вплотную.

Массы островитян оказались между нами и отбросили друг от друга.

— Прощай, командор! — долетел стонущий возглас Родригеса.

— Спасайся, Викорати, — громко просил Магеллан. — Я еще задержу их!

— Нет, Магеллан, — кричал я, — Викорати не покинет тебя!

Я рубился так, словно силы мои были неистощимы. Стрела впилась в ногу, копье разворотило щеку и рот, Но боли не ощущалось от возбуждения. В правой руке у меня был меч, в левой кинжал. Я колол и рубил, забыв, что передо мною люди и что я убиваю людей. Мне было все равно, стена их тел отделяла меня от самого дорогого человека, и я надеялся спасти командора или умереть рядом с ним.

Он еще боролся, Магеллан, хотя яд оказывал свое действие. Его движения стали неточными. Молодой туземец метнул копье в лицо командору. Тот уклонился и пронзил грудь туземца своим копьем. Потом Магеллан схватился за меч, но дротик раздробил его ладонь, и меч застрял в ножнах. Он стоял, залитый кровью, пошатываясь, израненный и обезоруженный, одним своим видом удерживая островитян. Наконец сбоку вывернулся широкоплечий туземец и рубанул его по ноге большим тесаком, похожим на турецкий палаш.

Командор упал лицом вниз. Лес копий и тесаков вырос над ним. Магеллан успел бросить последний взгляд назад, на корабли, на матросов, спешивших — увы, уже поздно! — на помощь. Смертоносный лес опустился. И он умер, наше зерцало, наш свет, наша отрада, наш истинный вождь!