Здесь все было по-прежнему. Накрытая байковым одеялом узкая девичья кровать, письменный стол, любимые Алинины открытки на стене, | Валентин Путилов | Яндекс Дзен
2 subscribers

Здесь все было по-прежнему. Накрытая байковым одеялом узкая девичья кровать, письменный стол, любимые Алинины открытки на стене,

Здесь все было по-прежнему. Накрытая байковым одеялом узкая девичья кровать, письменный стол, любимые Алинины открытки на стене,

Здесь все было по-прежнему. Накрытая байковым одеялом узкая девичья кровать, письменный стол, любимые Алинины открытки на стене, ее книжки и учебники на этажерке и всегда свежий букет полевых цветов, смешанный с сухой шелестящей травкой «степное сердце». Осиротевшим сестрам не нужно было напоминать, чтоб они меняли «Алинины букеты», Динка и Мышка делали это сами, и каждая, войдя в комнату на минутку, останавливалась перед увеличенным портретом худенькой большеглазой девушки со знакомой строгой улыбкой.

«Как тебе живется, Алиночка, родненькая?» – безмолвно спрашивала Динка. Но Алина не отвечала на этот вопрос даже в своих письмах. Она ни на что не жаловалась, прорываясь только иногда короткими и страстными словами: «О, как бы я хотела однажды утром проснуться в своей комнатке…» И еще часто, обращаясь к сестрам, она писала: «Цените, цените каждую минутку, каждый шаг, когда вы можете прижаться к маме, целовать ее руки и обнимать друг друга…»

На этих горьких словах чтение письма прекращалось.

– Я поеду за ней! – хмуро говорил Леня.

– Нет, – твердо отвечала Марина. – Она вернется сама или никогда не вернется.

Человек, которого выбрала для себя Алина, никому не нравился, в семье Арсеньевых он всегда казался чужим, случайно зашедшим в их дом.

– Это какой-то «чиновник особых поручений», – насмешливо отзывалась о нем Динка. – И чего он всегда такой накрахмаленный?

Всех студентов и гимназистов, которые собирались на Алинины «четверги», называли просто по имени, но жених Алины, аккуратный молодой человек с прилизанными височками, сразу отрекомендовался Виктором Васильевичем. Может быть, оттого, что он был самым старшим и во время своего жениховства заканчивал четвертый курс университета.

Алина была очень общительной и серьезной девочкой. В последнем классе гимназии она много читала и, организовав вокруг себя кружок девушек и юношей, устраивала по совету матери каждую неделю громкое чтение и обсуждение прочитанного. Такие дни назывались «четвергами». Жених Алины тоже присутствовал здесь и охотно принимал участие в обсуждении.

Динка удачно копировала его, делая какие-то жесты и медленно процеживая каждое слово. Домашние хохотали, а Алина обижалась:

«Что это такое, мама! Я не могу пригласить ни одного свежего человека…»

«А ты приглашай несвежего», – буркнула Динка.

Однажды, чтобы угодить Алине, она добровольно решилась прослушать целую лекцию Виктора Васильевича «О хорошем и дурном тоне». Увлеченный своим красноречием и благоговейным вниманием Алины, Виктор Васильевич, усевшись против Динки, медленно и долго втолковывал ей, как нужно вести себя в обществе и по каким признакам избирать для себя это общество. Говорил он со вкусом, тщательно подбирая слова и примеры, а Динка сидела перед ним, опустив глаза, и, положив ногу на ногу, тихонько шевелила носком ботинка. Когда Леня заглянул в комнату, Динка уже нетерпеливо качала ногой… Леня вызвал Алину.

«Прекрати это, – сказал он. – Кошка уже вертит хвостом…»

Но Алина была уверена, что Динке необходимо выслушать серьезного взрослого человека. И Динка выслушала, но, когда Виктор Васильевич сказал, что он еще повторит свою лекцию, она вскочила и, заткнув обеими руками уши, закричала:

«Еще? Еще раз вынести такую скучищу? Да что я, мертвая или живая? Читайте свои лекции над покойниками!..»

Все в доме были в отчаянии, когда Алина дала согласие на брак с этим чужим и неприятным человеком.

Марина со слезами уговаривала дочь подождать, приглядеться…

«Ты же совсем не знаешь его, Алина…»

«Это вы не знаете, – отвечала Алина, – а я знаю… У него очень хорошая семья: мать и брат. Кстати, брат его тоже политический, и сейчас он в ссылке…»

«Так ты же выходишь замуж не за брата», – вмешался Леня.

Но Алина никого не хотела слушать, и теперь ее письма были полны сдержанной грусти. В одном из писем она писала, что хочет работать, но мать мужа и сам Виктор очень «оскорбляются» этим желанием, так как считают себя людьми обеспеченными; не понимают, чего ей не хватает…

«Алина борется…» – кратко сказала об этом письме Марина. И все поняли, что в жизни Алины наступил какой-то перелом. С тех пор писем больше не было, и на близких это молчание лежало тяжелым камнем. К этой тревоге прибавилось еще и беспокойство за мать. Поэтому, едва кончилась веселая комедия с Федоркиным сватовством, как Мышка сказала:

– Поговорим сегодня о наших… Надеюсь, Динка, у тебя больше нет никаких историй?

Время близилось к вечеру. Динка, усталая и погасшая после недавнего вдохновения, валялась на траве рядом со своим другом Нероном и, положив голову на его пушистую шерсть, дремала. Собака тоже спала, изредка поднимая морду и косясь глазом на спящую хозяйку. Солнце светлыми пятнами падало на траву, на заросшие дорожки, на террасу, где Мышка стирала в тазике свой белый передник и косынку, на босые поджатые ноги Динки. От сарая слышался стук молотка и доносился запах дегтя, которым Леня смазывал бричку.

– Дина! У меня единственный вечер, когда я свободна, мы должны подумать, что делать, если от мамы не будет письма… – снова начала Мышка. – Поэтому отложи пока все свои истории.

– Да у меня только одна история, я потом сама расскажу ее Лене.

– Ну нет! – возмутилась Мышка. – Не морочь нам головы, Дина. Достаточно того, что весь день мы провозились сегодня с Федоркой.

– Ну хорошо, хорошо… Я могу отложить, я же и сама устала. Ты думаешь, все так просто? Раз, раз – и готово? Одна история, другая история… Попробуй сама с ними справиться, тогда узнаешь, – сонно забормотала Динка, но Мышка, опустив над тазом руки, покрытые до локтя мыльной пеной, расхохоталась.

– Ой, не могу! Когда ты вырастешь наконец? – сказала она, глядя на Динку с ласковой снисходительностью старшей сестры.

– Когда вырасту, тогда и вырасту… – ворчливо откликнулась Динка, поднимаясь и заплетая растрепавшиеся косы. – Только ничего от этого не изменится, можешь не надеяться. У человека бывает один характер, а не двадцать, и сердце только одно. Значит, что у меня есть, то уже и останется!

– С чем тебя и поздравляю! – снова засмеялась Мышка. – Только на сегодня ты уже отрешись от всяких своих дел хотя бы на один вечер!

– Об чем разговор? – спросил Леня, появляясь перед террасой и вытирая тряпкой запачканные дегтем руки. – Макака! Налей в умывальник водички или возьми у Мышки в тазике мыльную, слей мне на руки!

Динка сбегала за водой, выхватила из рук Мышки тазик и полила Лене на руки.

– Ну вот и хорошо! Только дегтем от меня несет, как от праздничных сапог! Зато уж смазал колеса на совесть, теперь скрипеть не будут! До вечера еще наколю дров. А как насчет какой-нибудь еды? Может, попробовать подкопать картошку?

Сестры озабоченно переглянулись.

– Молодой еще нет. Она вся такусенькая! – Динка показала на кончик пальца.

– А старой тоже нет. Есть немного пшена и кусочек сала… – задумчиво сказала Мышка.

– Ну и хорошо! Я сейчас сварю кулеш! – с готовностью отозвалась Динка. – Сейчас! Нерон, пошли за луком! Айда! Живо!..

Когда она убежала, Леня посмотрел ей вслед и, облокотившись на перила, тихо спросил:

– Не знаешь ли, отчего расстроился Андрей? Ничего не сказал и уехал. Динка не рассказала тебе?

– Нет! Но как будто ты не знаешь Динку? – пожимая плечами, ответила Мышка. – Мало ли что она ему наговорила…

– Андрея не так легко расстроить… Я хотел бы знать, что это за история, – серьезно сказал Леня.

– Не беспокойся, она и тебе наговорит, только уж сегодняшний вечер оставим для мамы… Я просто не нахожу себе места от беспокойства…

– Да, маме очень трудно… Надо решить, не поехать ли мне к ней на помощь… Но раньше я должен отчитаться в своей поездке. Ну, сегодня поговорим обо всем! – решительно закончил Леня.