3 subscribers

Динка опустила письмо и взволнованно сказала:– Обязательно напиши ему сегодня же. – Да, надо написать, – серьезно подтвердил Ле

Динка опустила письмо и взволнованно сказала:

Динка опустила письмо и взволнованно сказала:– Обязательно напиши ему сегодня же. – Да, надо написать, – серьезно подтвердил Ле

– Обязательно напиши ему сегодня же.

– Да, надо написать, – серьезно подтвердил Леня. Мышка всплеснула руками.

– Господи! Я сама хотела, но тут нет адреса, он забыл написать адрес! – огорченно сказала она.

– Как нет адреса?

Леня и Динка подробно осмотрели письмо, конверт, снова перечитали строчки; в конце письма было нарисовано пронзенное стрелой сердце.

– Действительно, нет адреса! Ну что за чудак! – развел руками Леня. – Сердце какое-то намалевал, а адрес забыл!

Динка опустила на колени серый треугольник.

– Настоящее голубиное письмо… – с грустью сказала она. – Придется подождать второго… если оно когда-нибудь придет.

Глава 46

Дорогая встреча

Леня засел за учебники.

– Завтра съезжу в город, узнаю: если нет никаких поручений, то забегу в институт и засяду заниматься, а то после каникул съедутся мои ученики, и опять на занятия не будет оставаться времени. А лучше бы всего бросить уроки и поступить куда-нибудь на постоянную службу. Ну, да посоветуюсь с мамой!

Леня очень беспокоился, что в доме нет денег, что поддерживает их скромное хозяйство только Мышкино жалованье да Марьянина корова. Но поступить на постоянную работу – это значило быть привязанным к месту, а Леня очень дорожил доверием старших партийных товарищей, которые часто давали ему ответственные поручения, связанные с поездками. «Надо посоветоваться с мамой!» – каждый раз думал Леня, не чувствуя себя вправе решать такие вопросы самостоятельно.

Леня сидел перед раскрытым окном. Занятия не шли на ум. Издали было слышно, как Динка прилаживает Приме новое седло и показывает ей красивую уздечку.

– Ведь это же твое? Твое! Ты на скачках была под этим седлом и с этой уздечкой! Что, вспомнила?

Динка чему-то смеется, смеется и Леня, сидя над учебниками, начинает вспоминать их ночной поход в лес, мальчишек…

И подумать только, что они хотели ехать на войну, уже и оружие достали. Чушь собачья! Покалечили бы их там, ни за грош пропали бы… Хорошо, что попался им этот Конрад, отговорил. И вообще повернул их головы на правильный путь, а то на войну – подумаешь! Конечно, был бы он, Леня, таким беспризорным мальчишкой, тоже убежал бы, наверно. А что это за война? Позор! Интересно, что у этого Николая Второго в голове делается? Ведь надо быть полным ничтожеством, чтобы довести страну до такого разорения. Оружия мало, солдат гонят и гонят, а немцы прут напролом, грабят города и села. Народ уже ничему не верит, царских генералов обвиняет в измене… И ни на кого уже не действуют извещения на страницах черносотенных газет, что ее величество Александра Федоровна с августейшими дочерьми дежурит у постели раненых воинов, не действуют и умилительные картинки сбора пожертвований августейшей семьей с наследником цесаревичем, который собственноручно прикалывает прохожему белую ромашку…

«Самодержавие, – как сказал в „Арсенале“ один рабочий, – само себя жрет с головы и с хвоста, прогнило насквозь, а война дала в наши руки оружие…»

Леня нетерпеливо встает, потягивается.

Эх, скорей бы уже что-нибудь определенное…

Леня не может представить себе, как это будет, но что революция уже надвигается, это чувствуется во всем, особенно среди рабочих, хотя между ними еще много есть не понимающих, куда надо идти, за кем, что делать. Все дошло уже до последнего предела: в очередях, где женщины и дети часами стоят за хлебом, слышатся проклятья дороговизне; война калечит отцов, выбрасывает на улицы сирот; все ближе подступает голод, рабочий не может прокормить семью; на заводах и фабриках вспыхивают забастовки, вот и сейчас готовится большая забастовка. Везде, везде нужны верные люди, настоящие большевики, партийные товарищи. Леня вспоминает свои поездки в Гомель, Шепетовку, к харьковчанам. Везде, где он был, есть крепкие партийные товарищи, которые ведут за собой народ, но есть и другие, сбитые с толку, не понимающие, за кем надо идти. Споры с ними бывали порой острые, шумные. Леня молодой, ему трудно выступать на таких собраниях, но он не может выдержать, а потом мучается, что не так сказал, не убедил… В последний раз в Шепетовке он очень хорошо поговорил с рабочими, народ оказался сознательный, видна дисциплина, да и муж Лины, Иван Иванович, – крепкий человек, пользуется любовью и доверием рабочих, выпускает свой железнодорожный листок. Леня сказал, что арсенальцам нужен шрифт. Иван Иванович обещал прислать с одним партийным товарищем, так и сказал: привезет на хутор железнодорожник в темных очках, ждите. Но железнодорожник почему-то не приехал.

Может, что-нибудь случилось? Надо завтра же съездить, спросить, посоветоваться.

У крыльца вдруг слышен радостный крик:

– Мама!

Леня в два прыжка выскакивает на террасу:

– Мама! Мама!

Динка, раскинув руки, мчится по аллее.

– Леня, мама, мама приехала! – кричит Мышка, бросаясь вслед за сестрой.

В конце аллеи мелькает светлое платье и соломенная шляпка с неизменным пучком незабудок. Длинные ноги Лени обгоняют обеих сестер.

– Мама!

Марину окружают сразу все трое. Леня берет у нее из рук зонтик и чемодан, сестры жмутся с обеих сторон, по старой детской привычке отталкивая друг друга.

– Сумасшедшие! – хохочет Марина. – Дайте мне хоть умыться с дороги! Я вся пыльная!

Ефим, подняв на плечо косу, стоит на скошенном лугу, и на непокрытой голове его ветер шевелит остриженные «под горшок» кудри.

– Эге! Сама хозяйка приехала! Доброго здоровьичка! – весело окликает он.

– Здравствуйте, Ефим! – кричит Марина и машет рукой в коротких белых митенках; голос у нее молодой, звучный.

– Здравствуйте!

Динка и Мышка подхватывают мать под руки с обеих сторон, Леня торжественно идет сзади с чемоданом. Под рукой у него торчит зонтик. Ефим выходит навстречу.

– Ведем! Ведем! – кричит ему Леня.

– Да я бачу, что ведете! Дорогой гость всегда ко времени! – шутит Ефим, здороваясь с Мариной за руку. – Ну зараз пришлю с Марьяной свеженького молочка або сметанки, что там у ней есть! Зараз! Зараз! – торопится он.

– Приходите, Ефим! – кричит ему, оборачиваясь, Марина.

Но Ефим человек с понятием, он знает, когда идти, а когда и обождать. Оставив на лугу косу, он торопится к своей хате.

– А ну, Марьяна, живо собирай, что там у тебя найкращого – молочка, сметанки, – да неси на хутор, бо сама Арсенчиха приехала!

– Да ну! – всплескивает руками Марьяна. – То-то, я чую, Динка кричит: «Мама! Мама!»

– Ну вот она самая. Бежи, Марьяна, только не задержись там, бо у них свои разговоры. Нехай наговорятся, а под вечер и мы с тобой подойдем!

– А як же! За свого батька, верно, будут балакать, я ж понимаю! – суетясь по хате, отвечает Марьяна.

Глава 47

Семейные радости и печали

– Сядем, сядем, как прежде, на крылечке! – просит Динка.

Много уже сказано-пересказано, но все главное еще впереди: и большой душевный разговор о папе и об Алине… Динка сидит рядом с матерью и, прижавшись к ее плечу, любовно разглядывает каждую новую морщинку, каждый новый седой волосок на ее висках. Этих седых волос теперь уже так много, что даже бесполезно их выдергивать, как они делали раньше с Мышкой. И морщинки разбегаются около глаз. Но все равно лицо матери кажется Динке всегда молодым и прекрасным. И как это странно бывает: вот бегала, бегала Динка, больше месяца жила она без мамы, и смеялась, и скакала по лесам на своей Приме, полный короб у нее неотложных дел, – кажется, за целый день и не вспомнит о матери. Так и Мышка думала о сестре: вот ведь уехала мама, а Динке и горя мало, даже не вспоминает. Ох, неправда, неправда! Многого не знают взрослые люди. Не знают, как пусто в доме, в саду и во всем мире, когда нет мамы… Можно и прыгать, и смеяться, а все равно чего-то не хватает… Пусть даже самый любимый-разлюбимый человек рядом, а если нет мамы – нет и уюта, нет настоящего тепла. А сейчас Динка приютилась около мамы и чувствует себя, как цыпленок, обогревшийся в теплых ладонях: спокойно и хорошо!