101 subscriber

Шум постепенно усиливался, словно Хвосттрубой приближался к месту его возникновения. Каждый шаг, казалось, подводил его к источн

— Охх, Мимолетка, ну почему бы тебе не оставить меня в покое? Здесь так красиво, и я не хочу… — Он на миг умолк; нахмуренные брови перекосили его блаженную мордочку. — И… И… Я не хочу быть там, где был раньше, — печально окончил он…

Мимолетка и рассердилась, и немножко перепугалась.

— Что ты имеешь в виду? Ты бредишь, Шуст!

Малыш тряхнул головой, его мордочка снова стала безмятежной.

— Нет, Мимолетка, ты не понимаешь. Я — с белым котом. Все очень мирно. Я узнаю много нового. Пожалуйста, не сердись на меня. Если б ты только видела, Мимолетка! — с горячностью выговорил он, плотно закрыв глаза. — Свет… И пение…

Шустрик опять умолк, и фела никакими усилиями не смогла заставить его снова заговорить.

Вход в заброшенный туннель был как раз там, где сказал ворон, — под пушистым от снега кустом боярышника на краю леса.

Хвосттрубой внимательно обследовал старые отбросы, окружавшие вход, но тут явно давно никто не бывал. Нырнув под прикрывающий куст, продрался сквозь грязь и хлам, которые частично загораживали дыру. Расчистив отверстие на ширину усов, просунул туда голову и снова принюхался. Внутри туннеля пахло только застарелой грязью да несколькими небольшими животными, которые когда-то ненадолго там укрывались.

Его новопринятое решение лишь чуть заметно поколебалось — и он шагнул внутрь. Наверху, над белым лесом, солнце стояло в Часе Коротких Теней.

Этот туннель был значительно суше, чем большинство других, которыми он хаживал внутри Холма. Свежий воздух в туннеле приободрил его, и он довольно долгое время смело шагал в глубины. Мерцающая земля светила здесь лишь местами, но этого хватало.

Вскоре ему стали попадаться поперечные туннели, из некоторых веяло жарким сырым воздухом. Он приближался к оживленным, хоть еще и не главным дорогам Закота. Понял, что должен быть осторожнее.

Этот звук был таким приглушенным, таким неуловимым, что поначалу он даже не заметил, что безмолвие покинутой туннельной ветки нарушилось. Постоянный внутренний пульс Холма за время долгого заключения стал ему очень привычен — он едва заметил его возобновление. Но когда звук наконец дошел до сознания Фритти, он понял: что-то изменилось, звук стал чуточку другой. Это его встревожило — хоть он и не сказал бы почему. Затем понял.

Шум постепенно усиливался, словно Хвосттрубой приближался к месту его возникновения. Каждый шаг, казалось, подводил его к источнику тупого, почти неслышного биения. Когда Фритти был здесь в заключении, Холм всегда звучал одинаково; слух всюду преследовал отдаленный, но непрестанный гул — словно все в Закоте исторгало приглушенный жужжащий ропот.

Звук теперь становился отчетливее — гудя, шипя, делаясь определеннее и громче, нарастая с каждым шагом Фритти. Когда он миновал поворот, проход круто устремился вниз, и миазмы горячего сырого воздуха поднялись из темноты в конце туннеля. Хвосттрубой встал на дыбы, ошалело потирая передней лапой морду, чтобы очистить глаза от липкой пелены.