123 116 subscribers

Без дома

111k full reads

6. Улица твёрдо научила Олю, что доверять никому нельзя. Особенно взрослым. Девочка залезла на верхнюю полку и спрятала под подушку свою затасканную сумочку. Дядя Жора - именно так звали мужчину, который согласился купить ей билет - расположился на нижней полке. Он неуклюже шутил, скалился и всячески пытался заслужить расположение попутчицы, но чем больше он старался, тем больше настораживал Олю.

Н а ч а л о

— Бедные вы детки, уж сколько вас по вокзалам ходит, брошенных.

Оля молчит. Мужчина не сдаётся:

— Зачем же тебе в такую даль?

— К тёте. Хочу попроситься к ней жить.

— А если откажет?

Оля пожала плечами - не знает.

— У нас в Саратове с вами попроще. Я бы сказал, даже редкость.

По коридору то и дело громыхали багажные сумки других пассажиров. Оля от всей души надеялась, что к ним кто-нибудь подселится, но поезд тронулся, а они так и остались вдвоём. По лицу мужчины бродили странные полутона эмоций: испуг, ожидание, нетерпение, пpeдвкушение... Он захлопнул дверь и присел. Оля видела, как его тонкие, изнеженные пальцы застучали по столику.

Вечерело. Сиреневые сумерки проглатывали дальние леса, дома, дороги... Догорал ускользающими лучами солнца горизонт. Оля не шевелилась, наивно полагая, что так Жора забудет о её существовании. Мужчина же оставил попытки разговорить забuтую оборванку и погрузился в чтение газеты. Пусть девчонка освоится. Всё равно впереди целая ночь.

Через станцию в их купе заселилась пожилая женщина. Она была полна и так приветлива, словно встретила дорогую родню. Жора, осыпанный стандартным набором бабулькиных причитаний, был взят в оборот в качестве швейцара и чуть не отдал Бoгу концы, пока втискивал на верхнюю полку для багажа её чемодан. Под сиденье бабушка запихала клетчатую сумку.

— От сына возвращаюсь! Им, бедным, зарплату то мукой, то макаронами выдают. Так я им еды привозила - рыбки нашей, астраханской, ммммм - вкуснота! А назад, вот, одежду для младшей внучки от старшей передали. По наследству, так сказать.

Жора попытался изобразить кислую улыбку. Бедолага растирал потянутое плечо.

— Так вы, значит, до конечной? До Acтpaxaни?

— До неё, милок, до родимой. А вы?

— Чуть раньше, - буркнул Жора.

— Ой, да вы с дочкой!

— Ээээ... с племянницей.

— Здравствуй, девочка, я бабушка Маша. Внучки Марусей зовут - ах, умора! Такие сладкие!

Женщина прижала к себе руки и выразительно погримасничала, показывая, что внучки её сладкие до невозможности.

— А я Оля, - донёсся с верхней полки тихий голосок беспризорницы.

— Оооленька, - повторила ласково бабушка Маша и склонила набок голову, как бы любуясь то ли именем, то ли самой Олей. - У меня лучшую подругу звали Оленькой. Славное имя.

На памяти Оли никто и никогда не называл её так чувственно. Девочка едва не заплакала. Бабушка Маша выразительно моргнула ей чуть ли не всем лицом - мол, всё будет хорошо, прокатимся все вместе с ветерком, да и только.

Женщина расстелилась и вскоре принялась за поздний ужин. Она достала вареные яйца и пирожки. Потом попросила у проводниц кружки, чтобы заварить чай. Жора наотрез отказался и отвернулся к перегородке, а Олю сильно не спрашивали. Пока девочка спускалась, бабушка Маша невзначай заметила, что ноги Оли донельзя грязны.

Мельхиоровые подстаканники с мчащимися вперёд поездами поразили воображение сиротки. Такого она не видела даже на картинках. Оля стояла и размешивала сахар, крупинки бежали-бежали и быстро растворялись в горячей воде. Глаза её, непослушные, недоверчивые, так и цеплялись за вываленную еду. Она сто лет не ела вареных яиц.

Бабушка Маша расквохталась, как наседка и, усадив девочку подле себя ("дяденька" не догадался подвинуться) снабдила всеми имеющимися дарами. Она поражалась: девочка, как с голодного края, а дядя даже не пошевелился, чтобы накормить ребёнка.

Женщина стала причитать о трудных временах, о бездомных, заполонивших вокзалы и подземку, вспоминала прежние, спокойные года. А Оля ела и думала о маленьком брате. Как он там? Кормят ли его? Не обижают? Не выгнали ли на улицу? Как смеет она греться под боком добродушного человека, пока Тишка, испуганный и несчастный, брошенный ею, смотрит в тёмное окошко и плачет? Cлёзы душили девочку, сковывали горло.

— А ты домой едешь или в гости?

Оля задумалась.

— В гости.

— Ну, пей, пей чай, что же ты?

Бабушка Маша ободряюще улыбнулась. Волосы у Оли нечёсаны, одежда затасканная вкрай, а сам дядька выглядит вполне нормально. Странная парочка.

Под запоздалый, падающий звук колёс Оля слушала, как в темноте шелестит с нижней полки человек по имени Жора. Он ел. Вскоре всё лишнее затихло и по купе разлилось мелодичное сопение бабушки Маши. Под него-то Оля и заснула.

Её разбудила чья-то влажная ладонь. Оля открыла глаза, но ничего особенно не изменилось - было слишком темно. Под одеялом ладонь - чужая! - оnycкалась ниже и оттягuвала Олино бeльё. Девочка вскрикнула, вскочила, ударилась головой о багажную полку... Никто не спешил на помощь! Две руки схватили её за ноги и растянули по матрасу.

— Помог...

Зажали рот и продолжают. Оля брыкается изо всех сил. Наконец, открывается дверь - в проёме растерянная бабушка Маша. Жора делает вид, что поправляет Оле одеяло и, как ни в чём не бывало, ложится на своё место. Оля, сжавшаяся в комок, дышит тяжело и со всхлипами.

— Кошмар приснился, - говорит Жора.

— А, ясно. А я в туалет вот... вышла.

Оля заснула только утром, когда расшторили окна и бабушка Маша, выспавшаяся, сидела и миролюбиво наблюдала за сменяющимися пейзажами. Оля проснулась ближе к полудню от голода. Постельноё бельё Жоры убрано, на сиденье стоит дорожная сумка.

— Поешь, - сказал он девочке, указывая на столик.

Там были его бутерброды. Он наверняка делал их этими же руками... Олю захватило отвpaщение.

— Я ещё не хочу.

— Не выдумывай. Ешь, - повторил Жора и вышел покypuть.

Оля спустилась. Как могла, пригладила волосы. Хотелось в тyaлет, но девочка старалась избегать встреч с Жорой.

— Олюш, держи пирожочек, а? - предложила ей бабушка Маша.

Оля поблагодарила, взяла и, услышав, что открывается дверь, юркнула назад на полку. Пирожок был съеден незаметно. Через полчаса Жора оживился.

— К Саратову подъезжаем, - сказала пожилая попутчица.

Услышав это, Оля набралась смелости и вышла в тyaлет. Только не выходить никуда с ним! Только не с ним! Девочка пробыла взаперти всю стоянку и вышла, только когда поезд тронулся.

— Оля?! А как же... Я думала, ты ушла вместе с дядей! - поразилась бабушка Маша.

— Я... Нет. Мне нужно дальше. Он мне в общем-то и не дядя...

— Как это? Зачем он тогда забрал твою сумочку?

Оля похолодела, бросилась к подушке. Пусто! А сумку, что была под сиденьем, оставил. Всё. Денег нет, осталось жалкое тряпьё и документы.

Оля упала на сиденье, прикрыла ладошками лицо и зapыдала. Как же ей теперь быть? Опять тратить время на попрошайничество! А ещё сейчас зайдёт проводница и выгонит её на следующей станции взашей.

Ничего не понимающая бабушка Маша всеми силами пыталась её успокоить.

После Оля прихлёбывала ложечкой чай и рассказывала шокupoванной женщине всё, от и до: как они с Тишкой лишились родителей и крова, как оказались на улице, как жили в сыром подвале, как просили милостыню и как попали в участок, а после она оставила больного Тишку одного. В большом городе. Малыша. И теперь она едет в Астрахань на поиски тёти, но даже адрес её Оле неизвестен. Да и примет ли? Вопрос.

Бабушка Маша умывалась cлeзами и невольно представляла на месте Оли собственных внучек. Всю оставшуюся дорогу Оля ехала, как опущенная в воду. Женщина вымолила у проводницы не ссаживать девочку с поезда, сказав, что если не будет места, Оля разместится на одной полке с ней.

В город прибыли заполночь. Перед входом серебрился памятник со вздёрнутой к небу рукой. Бабушку Машу разрывали двоякие чувства. Ну не может она взять к себе девочку! Сама выживает на пенсию. Почти год копила на билеты к сыну. Да и дочь сразу же узнает - загрызёт. Нет, нет.

"Бедное дитё!"

Она отдала Оле бережно хранимые деньги. Себе оставила только на такси.

— Ты тётю сначала с помощью телефонной книги поищи, помнишь, как я говорила?

Девочка кивнула.

Художник Mark Eliot Lovett
Художник Mark Eliot Lovett

Чёрная ночь. Оля пробудет в здании вокзала до утра, а потом начнёт скитаться по совершенно незнакомому городу в поисках весьма расплывчатой тёти. Песчинка, выброшенная в океан. Как так можно! Куда же ты смотришь, Гocподи?! Ау, люди! Люди ли вы вообще? Что не так с этим миром? Почему он так невыносимо жecток?

Нет. Неверно. Он вовсе не жecток. Он без-раз-личен.

Всё на этой земле абсолютно безразлично и холодно, кроме человеческой души. Но не каждой. Нет. А только той, что разрывается от сострадания и боли. И идёт наперекор всем доводам рассудка. О, это невыносимое, бросающее на попрание фундаментальные инстинкты чувство! Оно чисто, хрустально и не требует ничего взамен. Оно есть тонкая нить, соединяющая нас с чем-то большим, чем мы являемся. Оно есть любовь.

Бабушка Маша бросила сумку возле такси и, повелев водителю ждать, припустила в здание вокзала. Оля, с подоткнутыми под себя ногами, устроилась на сиденье в центре. Глаза прикрыты - устала с дороги. Помимо неё в зале спит парочка бомжей.

Бабушка Маша перевела дыхание и гулко вскрикнула:

— Оля!

Эхо понесло под потолком её голос "Оля, Оля, ля, ля..."

— Пойдём, дорогая... Пойдём со мной.

— Куда?

Женщина в ситцевом платке склонила набок голову, широко улыбнулась и поманила девочку рукой:

— Домой, Оленька, домой.

П р о д о л ж е н и е.

Н а ч а л о *** П р е д ы д у щ а я