О мужестве перед лицом жизни

16 January 2018
1,5k full reads
5 min.
2,3k story viewsUnique page visitors
1,5k read the story to the endThat's 64% of the total page views
5 minutes — average reading time

Обложка издания 1986 года, Правда
Обложка издания 1986 года, Правда

Лидия Чуковская вспоминала, как Ахматова сказала ей, "что герои Чехова лишены мужества", а она "не любит такого искусства: без мужества". Мандельштам писал о пьесе "Дядя Ваня": "невыразительная и тусклая головоломка", "мелко-паспортная галиматья", "проба из человеческой "тины", которой никогда не бывало", "владыка афинский Эак... из муравьев людей наделал. А и хорош же у нас Чехов: люди у него муравьями оборачиваются". (Цит. по П.Л.Вайль, "Стихи про меня", Колибри, 2011, глава "Скучная история")

Чеховская "Скучная история" с подзаголовком "Из записок старого человека" повесть о том, как человек шестидесяти двух лет, угасая от старости и болезни, постепенно теряет все связи с миром и вязнет в пустоте равнодушия.

Ее главный герой, Николай Степанович, человек некогда умный, талантливый и значительный: наука, статьи на пяти языках, важные знакомства по всему миру, лекции, ученики, семья, дети. Он заслуженный профессор, "у него так много русских и иностранных орденов, что когда ему приходится надевать их, то студенты величают его иконостасом". Хорошая, удавшаяся жизнь-полная чаша, тот самый случай, когда человек может сказать: "если оглянуться назад, то вся моя жизнь представляется мне красивой, талантливо сделанной композицией."

Вот только Чехов начинает рассказ с момента, когда все это отходит в прошлое, тает, превращаясь в мираж. Николай Степанович меняется, становясь не похож сам на себя. Извечный вопрос первичности: дух или тело? Здоровый дух здоровое тело, или в здоровом теле здоровый дух?

Назвать происходящее с Николаем Степановичем можно одним словом отчуждение. Он все сильнее отдаляется от людей, даже близких, теряя интерес к повседневности и к науке, составлявшей смысл его жизни. Глядя на жену, недоумевает, неужели эта "старая, очень полная, неуклюжая женщина, с тупым выражением мелочной заботы и страха перед куском хлеба со взглядом, отуманенным постоянными мыслями о долгах и нужде, умеющая говорить только о расходах и улыбаться только дешевизне" некогда была тоненькой Варенькой, в которую он влюбился. Мысли о выросших детях, офицере, которому надо высылать ежемесячно пятьдесят рублей содержания, и девице на выданье столь же тягостны.

Отчуждение Николая Степановича постепенно распространяется даже на прошлое. Камертон его отчужденности слова "приходилось водить ее в кондитерскую" о детстве дочери. Он не может вспомнить любовь, с которой молодой, полный сил мужчина водил маленькую девочку есть мороженое и целовал по одному крохотные пальчики, выдумывая для каждого название «фисташковый... сливочный... лимонный...».

Раньше Николай Степанович не любил злословия и "несправедливых суждений" о людях. Считал, что "Таить в себе злое чувство против обыкновенных людей за то, что они не герои, может только узкий или озлобленный человек". Но по мере усиления болезни сам становится все более мелочным, хоть и воспринимает такие мысли как токсичные:

Я хочу прокричать, что я отравлен; новые мысли, каких не знал я раньше, отравили последние дни моей жизни и продолжают жалить мой мозг, как москиты.

Николая Степановича беспокоит происходящая с ним перемена, он пытается себя одергивать. Но

Тепло, уютная обстановка и присутствие симпатичного человека возбуждают во мне теперь не чувство удовольствия, как прежде, а сильный позыв к жалобам и брюзжанию. Мне кажется почему-то, что если я поропщу и пожалуюсь, то мне станет легче.
— Плохо дело, моя милая! — начинаю я со вздохом. — Очень плохо...

Дольше всего у Николая Степановича сохраняется симпатия, теплая привязанность и живой интерес к Кате, дочери его товарища, о которой он заботился после его смерти. Катя резкая озлобленная женщина "нелегкой судьбы". Пыталась играть в театре, полюбила актера, тот ее бросил. Жена и дочка Николая Степановича терпеть не могут Катю, Катя их в ответ ненавидит. Впрочем, похоже, примерно так же Катя относится ко всему остальному миру, "все они ничтожества" ее рефрен, который охотно подхватывает ухаживающий за ней филолог лет пятидесяти, Михаил Федорович. Поначалу Николай Степанович, ужасаясь такому способу смотреть на мир, про себя именует их жабами. Но несмотря на внимательность ученого естествоиспытателя, с которой он наблюдает за собственными изменениями и осознанность происходящего, Николай Степанович сам постепенно превращается в жабу, тоже принимаясь злословить:

...Я думаю о себе самом, о жене, Лизе, Гнеккере, о студентах, вообще о людях; думаю нехорошо, мелко, хитрю перед самим собою, и в это время мое миросозерцание может быть выражено словами, которые знаменитый Аракчеев сказал в одном из своих интимных писем: «Всё хорошее в свете не может быть без дурного, и всегда более худого, чем хорошего» /.../
Темы для разговоров у нас не новы, всё те же, что были и зимою. Достается и университету, и студентам, и литературе, и театру; воздух от злословия становится гуще, душнее, и отравляют его своими дыханиями уже не две жабы, как зимою, а целых три. Кроме бархатного, баритонного смеха и хохота, похожего на гармонику, горничная, которая служит нам, слышит еще неприятный, дребезжащий смех, каким в водевилях смеются генералы: хе-хе-хе...

Вот на этой "жабе", когда я перечитывала "Скучную историю", у меня внезапно забрезжило понимание "Превращения" (1912) Кафки. Его герой, Грегор, однажды утром не может встать с кровати и открыть дверь: жуки, в одного из которых он превратился, оказывается, к этому совсем не приспособлены. Грегор был кормильцем семьи. После его превращения они вынуждены пускать постояльцев. Изменившийся Грегор всем внушает отвращение. Лишь сестра через силу за ним ухаживает, но ее жалость быстро выдыхается от невыносимости ситуации. В итоге Грегор умирает от гнилого яблока, застрявшего в сочленении одной из лап.

По сути, рассказ Кафки можно рассматривать как метафору происходящего в "Скучной истории", трактуя оба произведения как историю о превращениях, происходящих с людьми под воздействием старости и болезней. Жабы, жуки... муравьи царя Эака, так возмутившие Мандельштама... Если в "Скучной истории" рассматривается процесс, то у Кафки оно предстает случившимся фактом. Кафку больше интересуют последствия, с которым персонажи рассказа вынуждены жить дальше. Правда, выводы из кафкианской метафоры совсем уж не радостные.

Нет панацеи от распада личности с характером. Нет страховки от маразма с деменцией. Вопрос везения, на кого выпадут, а кого пронесет. И это всеобщее безусловное равенство пред жребием судьбы, случайной раздачей вариантов, чудовищно. Не откупишься, что генератор случайных чисел выбросит, то и будет. И бесполезно искать рецептов, вроде "а если каждый день учить по стиху, тогда склероза не будет". Можно только перебирать объяснения, почему так происходит? За что такое случается? Чехов, например, за объяснение предлагает отсутствие общей идеи:

В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связывало бы всё это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека.
А коли нет этого, то, значит, нет и ничего. При такой бедности достаточно было серьезного недуга, страха смерти, влияния обстоятельств и людей, чтобы всё то, что я прежде считал своим мировоззрением и в чем видел смысл и радость своей жизни, перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья.

Кафка не предлагает ничего. Чехову на момент написания "Скучной истории" было двадцать девять лет, и его еще не успела вымотать болезнь, от которой он умрет в сорок четыре года... Кафке, умершему в сорок, тоже двадцать девять.

Кажется, права Ахматова: в повести Чехова нет мужества, только скука, как в анекдоте про жизнь "вы только поглядите, чем она кончается!" Но в романе Василия Гроссмана "Жизнь и судьба" пожилая еврейка, которую переселяют в гетто, включает томик Чехова в число самого необходимого:

Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de Mon moulin», томик Мопассана, где «One vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей».

И Вайль, рассказывая о стихотворении Бродского, посвященном Чехову, возражает тезису Ахматовой:

Но Бродский — совершенно иное. Его мужество — как раз чеховское. "Надо жить, дядя Ваня". Обратим внимание: не как-то по-особенному, а просто — жить. Это очень трудно. Еще труднее — понять это. Еще труднее — высказать. /.../ О том и пишет Бродский. О мужестве перед лицом жизни, которая — в повседневном потоке своем — может предстать и очень часто предстает скукой.

Повесть была экранизирована польским режиссером Войцехом Хасом в 1982 году.

"Скучная история", 1982, кадр из фильма
"Скучная история", 1982, кадр из фильма

О ранней повести Чехова "Драма на охоте" можно прочитать здесь.